Вторая составляющая ситуации, о которой мы говорим, – это события, связанные с организацией востоковедческих исследований в системе АН, которые развивались с середины 1940-х гг.[1013] В это время, помимо Института востоковедения в Ленинграде, существовали небольшой Тихоокеанский институт в Москве, занимавшийся проблемами Индии и Китая, и т. н. Московская группа Института востоковедения, объединившая с 1943 г. ученых, эвакуированных из Ленинграда. После их реэвакуации в 1944 г. заметную роль в ее работе стал играть В. И. Авдиев, а в 1946 г. она даже была преобразована в Московское отделение Института (хотя, как видно по нашим документам, сохраняла, видимо, по инерции свое название). В 1946 г. руководители Тихоокеанского института выдвинули идею создания на его базе в Москве Института новой и новейшей истории Востока, который занимался бы соответствующей тематикой при сохранении в ленинградском Институте исследований в областях классического востоковедения. Однако в конце 1948 г. на заседании Президиума АН С. И. Вавилов внес предложение о коренной реорганизации Института востоковедения – о его переводе в Москву с сохранением филиала в Ленинграде, об актуализации его исследований и о создании на его основе научного журнала. Хотя во главе нового Института планировалось поставить директора Тихоокеанского института Е. М. Жукова, это, похоже, первый случай, когда инициатива такой реорганизации шла не снизу, а сверху. Озвучивший ее Вавилов, далекий от проблем востоковедения, должен был, разумеется, сделать это по чьей-то руководящей подсказке.

Далее идея «единого» Института востоковедения все же опять трансформировалась в план создания, в дополнение к ленинградскому центру, Института современного Востока; а директор Института востоковедения В. В. Струве подал в апреле 1949 г. академику-секретарю АН С. П. Толстову сугубо формальный план структурной реорганизации своего учреждения. Его обсуждение проходило до конца мая 1950 г., когда с минимальным компромиссным дополнением (включением в структуру Института сектора новой и новейшей истории Востока) должно было поступить на утверждение Президиума АН.

Первым симптомом некоего нового поворота в событиях, связанных с Институтом востоковедения, нам кажется пресловутая статья И. С. Брагинского в газете «Культура и жизнь». Судя по тому, что известно об этом ученом (а именно в его редакторство в журнале «Народы Азии и Африки» были напечатаны не только резко критическая рецензия ленинградских востоковедов на третье издание «Истории древнего Востока» Авдиева [1014], но и антисталинская статья Ю. И. Семенова [1015]), его авторство этой статьи едва ли было добровольным. При этом в 1949 г. Брагинский фигурирует в партийных документах как вероятный заместитель директора Института современного Востока [1016], а в начале 1950-х гг. и в самом деле становится замдиректора реорганизованного Института востоковедения в Москве – совместно с Авдиевым [1017]. Опора Авдиева на его статью, призванная показать, что критика ленинградского Института востоковедения не является его субъективной позицией, очень симптоматична. У нас нет прямых оснований утверждать, что статья Брагинского была им прямо инспирирована (если только не считать таким основанием одобрительные и немного покровительственные слова Авдиева на заседании Московской группы Института востоковедения о том, что статья Брагинского «глубоко правильная в своих утверждениях и весьма своевременная, пожалуй даже несколько запоздалая» [1018]). Однако ее появление, безусловно, относится к тому «витку» дискуссий о реорганизации советского востоковедения, на котором Авдиев (кстати, впервые) стал играть ведущую роль.

Нам представляется, что рецензия Дьяконова и Лурье на учебник Авдиева могла быть не просто личной инициативой этих ученых, а своего рода «ответом» ленинградцев на наметившуюся активность Авдиева в вопросе о судьбе одного из их главных научных центров. Формально эта рецензия была корректна и в ряде фраз лояльна к Авдиеву; однако ее критический смысл был очевиден [1019]. Особенно показательно, что больше ее половины (11 страниц из 18) занял расписанный по главам перечень фактических ошибок в тексте и в картах учебника [1020]; а в ее конце традиционные примирительные слова о значимости издания заменяет совсем иная фраза: «Таким образом, книга нуждается во многих коррективах, список которых мы не исчерпали: мы надеемся, что в новом издании это будет учтено автором» [1021]. «Сверхзадача» рецензии – продемонстрировать, что инициатор реорганизации востоковедения сам не разбирается в тонкостях своей науки даже на уровне написания учебника для студентов, – выглядит весьма вероятной.

Мы не можем сказать, когда именно и как рецензия Лурье и Дьяконова проходила обсуждение в редколлегии ВДИ: ответ на этот вопрос можно поискать в архивных материалах журнала, однако успех этого зависит от их сохранности [1022]. Вместе с тем запоздалая и, по сути, безуспешная реакция Авдиева на ее принятие к печати показывает, что, похоже, это было для него неожиданностью. Не нужно приписывать Машкину и Утченко как руководителям ВДИ какую-то принципиальную согласованность их действий с ленинградскими востоковедами; однако очевидно, что они как минимум приняли решение дать высказаться оппонентам Авдиева и не идти последнему навстречу в определении позиции журнала по этому поводу.

Едва ли выпад Авдиева против Машкина в письме Берии был связан исключительно с этим эпизодом; скорее, Авдиев видел в позиции этого ученого в целом противовес своим амбициям. Кроме того, во фразе о том, что изучением древней истории «до сих пор руководят работой гл<авным> обр<азом> специалисты по истории Рима», считывается готовность принять на себя этот нелегкий труд (что на уровне московской кафедры и произошло после смерти Машкина). Примечательно, что до принятия к печати рецензии «ленинградцев» в выступлениях Авдиева на заседании и на партсобрании Московской группы Института востоковедения фамилия Дьяконова вообще не упоминается; а в письме Берии и в докладной записке, написанной, очевидно, примерно одновременно с письмом, т. е. заведомо после истории с рецензией, критика Дьяконова занимает центральное место. Заинтересованность Авдиева в том, чтобы дискредитировать авторов и публикаторов рецензии и тем самым дезавуировать ее саму, понятна; также достаточно закономерно, что Авдиев не мог сделать мишенью для своих выпадов И. М. Лурье, при его давней и прочной репутации партийца [1023], а вот сравнительно молодой И. М. Дьяконов, беспартийный и с расстрелянным отцом, был для этого мишенью подходящей.

Что же касается письма Авдиева Берии, то опять же полезно соотнести его дату с другими событиями, послужившими ему фоном. Во-первых, с 9 мая 1950 г. на страницах «Правды» разворачивалась знаменитая дискуссия о языкознании, в организации которой, возможно, сыграл определенную роль Берия [1024] и которая могла завершиться серьезным «переформатированием» гуманитарной науки в стране [1025]. Нет сомнения, что Авдиев сознавал востребованность своих призывов к идеологической