к вопросу настолько риторическому, что его формулировка в тексте документа обходится без вопросительного знака: «Неужели основные задачи советского востоковедения сводятся к изучению артикля в хорезмийском языке и арго цеха артистов Средней Азии» [983]. В целом же, «авторы статей, помещенных в этом сборнике, сознательно уклонились от разрешения политически актуальных проблем, уйдя с головой в далекое прошлое, в далекий мир филологии, куда не проникает живое дыхание современности» [984]. Было бы утомительно подробно рассматривать схожие по стилистике и аргументации выпады Авдиева против выпуска 6 «Советского востоковедения»: скажем лишь, что ценной в нем ему показалась лишь статья А. П. Баранникова «Индийцы о русской литературе» [985], а статью В. И. Евгеновой «
Законодательная цитата в памятнике XXII династии» он назвал «типичным образцом крохоборческого исследования нескольких слов в одной египетской надписи IХ в. до н. э.» [986].
За докладом Авдиева о злосчастных сборниках следует второе приложение к его письму Берии – собственно докладная записка, в которой нет конкретики, связанной с работой ленинградского института и изданием «Советского востоковедения», а намечаются теоретические ориентиры для дальнейшего развития этой отрасли науки. Указав, что высказывания классиков марксизма «должны были лечь и отчасти легли в основу целого ряда трудов советских историков», Авдиев констатирует, что историки древности допускают грубые теоретические ошибки, причиной которых является «еще не полностью изжитое влияние буржуазной науки» [987]. Далее докладчик много говорит об источниках таких ошибок в трудах западных мыслителей и ученых от Гегеля до У. Тарна [988], останавливается на раннесоветских теориях «организаторов хозяйства» [989] и «азиатского способа производства» [990], прямо связывая их появление в 1920–1930-е гг. с деятельностью Бухарина и Радека; однако в общем текст записки кажется эклектичным и не ведущим ни к какой цели. Такая цель, однако, обнаруживается ближе к концу документа, и ею оказывается критика первой монографии И. М. Дьяконова «Развитие земельных отношений в Ассирии». Авдиева не устраивает вся схема эволюции ассирийского общества, которую намечает Дьяконов [991]. Мнение, что Ашшур до XVIII в. до н. э., «будучи непосредственно и государством, и сельской общиной, является коллективным собственником всей земли на территории общины» [992], а также что все его «свободное рабовладельческое население, вероятно, принимало какое-то участие в управлении» [993], для Авдиева составляет «отрицание принципиального различия между доклассовым и классовым, раннерабовладельческим обществом» и «неизбежно приводит к идеализации ассирийской деспотии» [994]. Схема же, в рамках которой первым классовым делением в Ассирии было деление общества на классы не рабовладельцев и рабов, а свободных землевладельцев и рабов, при том что рабы имели определенные права, а землевладельцы стали далее «дробиться на сословие свободных рабовладельцев и сословие зависимого крестьянства» [995], ведет, по словам Авдиева, к антиисторическому признанию Ассирии обществом сначала «военной демократии», а затем феодализма [996]. Наконец, Авдиев считает невозможным и противоречащим одному из тезисов Энгельса в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» мнение Дьяконова о высокой роли торговли в Ассирии до XVIII в. до н. э., т. е. на этапе, который «очевидно еще является эпохой родового строя» [997]. При этом критика Дьяконова хотя и ведется со ссылкой всего на две страницы его книги, но занимает в докладной записке Авдиева пропорционально больше места, чем выпады против кого бы то ни было еще из советских историков и обществоведов, не исключая и предполагаемых подручных Бухарина и Радека.
Здесь мы вернемся к тем самым моментам, важным для Авдиева и проявившимся в его письме к Берии, разговор о которых мы отложили. Первый из них – это как раз выпад против работы Дьяконова, в которую просочилась «теория древневосточного государства в виде “организатора хозяйства”», имеющая целью «затушевать классовый характер древнейшего рабовладельческого государства и идеализировать древневосточную деспотию» [998]. Авдиев специально обращает внимание своего адресата, что подробно разбирает эту книгу в приложении. Второй момент сформулирован более туманно: по словам Авдиева, критика реакционных западных теорий будет успешна, если советские историки древности сосредоточатся на самых актуальных задачах, в частности, если особое значение для них приобретет «не изучение истории древнего Рима, Римской империи, служившей прообразом и образцом для всех империй последующего времени, а изучение истории тех восточных народов, которые создали в глубокой древности элементы высокой культуры и историческая жизнь которых тесно связана с исторической жизнью древнейших народов Советского Союза, в частности древних народов Кавказа и Средней Азии». Для этого понадобится реорганизация изучения древности «в Институте истории Академии наук СССР и на кафедрах древней истории исторических факультетов, гл<авным> обр<азом> университетов, а также в редакции журнала “Вестник древней истории”, который еще не в достаточной степени актуализировал тематику своих статей». «Во всех этих учреждениях еще до сих пор преобладает интерес к истории древнего Рима, векового угнетателя различных, в частности восточных народов. Во всех этих учреждениях до сих пор руководят работой гл<авным> обр<азом> специалисты по истории Рима», – говорит Авдиев [999]; и эти его слова обозначают реального героя этого странноватого пассажа совсем ясно. Вплоть до своей смерти 15 сентября 1950 г. руководителем кафедры древней истории МГУ и сектора древней истории Института истории АН, а также заместителем главного редактора «Вестника древней истории», фактически ведшим его текущую работу, был крупнейший историк древнего Рима, автор фундаментальной монографии «Принципат Августа» Н. А. Машкин [1000].
В таком случае документы В. И. Авдиева, хранящиеся в РГАСПИ, приобретают вполне определенный и неприятный «персонализованный» оттенок. Понятно, что демарш Авдиева имел своей целью реорганизацию Института востоковедения, причем без участия его прежнего руководства: главная цель документов и состояла в том, чтобы показать его предельную оторванность от злобы дня и отчасти дискредитировать несоответствием ведущихся в институте работ идеологической догме. Вместе с тем вторая и, видимо, очень важная цель Авдиева сводилась к «точечному удару» по монографии Дьяконова: очень похоже, что все идеологические трели его докладной записки составляют своего рода рамку для претензий к этой книге. Трудно поверить, что эти претензии Авдиева носили чисто академический характер, пусть и в советском идеологизированном смысле этих слов; и уж совсем невозможно в это поверить применительно к завуалированному, но четко опознаваемому выпаду против Машкина. Понятно, что в докладной записке о ситуации в востоковедении нападки на антиковеда-романиста выглядели бы странно; однако в письме Берии выпады против Дьяконова и Машкина имеют практически равный вес и, как мы уже говорили, выделены специально.
Прояснить ситуацию позволяет еще одна группа документов В. И. Авдиева, хранящаяся в его фонде в Архиве РАН. Это письма, датированные концом февраля и началом марта 1950 г. и адресованные членам редколлегии «Вестника древней истории» – заместителям главного редактора Н. А. Машкину [1001] и С. Л. Утченко [1002]. Как указано в письмах,
