государства, неконъюнктурно разделяющего цели своих союзников в войне, стимулируя симпатии к нему, позволяло по крайней мере пытаться усилить общественное давление в этом вопросе на правительства Великобритании и США. Этот же «позитивный имидж» СССР мог быть полезен ему и на заключительном этапе войны, и в послевоенные годы на фоне уже начавшихся противоречий с прежними союзниками; однако целенаправленность и длительность усилий советского руководства по сохранению этого имиджа зависела от его внешнеполитических приоритетов в сложившейся конъюнктуре.
Среди форм поддержания данного имиджа СССР важное место должна была занять пропаганда его успехов в сфере, всегда значимой в восприятии элиты и среднего класса Запада, – в академической науке. В свою очередь, это было невозможно, по крайней мере без относительной открытости советской науки контактам с Западом. О том, каким мог бы быть «максимальный эффект» этих контактов, достижимый, по понятным причинам, лишь по прекращении войны, свидетельствуют документы конца 1945 – начала 1946 г., в которых в практической плоскости ставились вопросы о длительных командировках во Францию и в США математиков А. Н. Колмогорова и П. С. Александрова [866], о проведении советско-американской научной конференции по широкому спектру естественнонаучных дисциплин [867]. Показательно, что, хотя в итоге эти вопросы были решены партийным руководством отрицательно, исходно их положительное решение поддерживалось не только АН СССР, но и внешнеполитическим ведомством в лице В. М. Молотова.
Настоящая статья посвящена одной из попыток такого «открывания» советской науки контактам с Западом – инициативе, выдвинутой крупнейшим представителем московской школы египтологии, впоследствии академиком АН СССР, Михаилом Александровичем Коростовцевым (1900–1980) [868]. Разумеется, эта инициатива Коростовцева имела, как мы убедимся, и сугубо субъективную мотивацию, однако развитие событий вокруг нее и ее конечный исход (печальный для самого египтолога), как нам кажется, связаны не в малой мере именно с эволюцией приоритетов советской внешней политики и пропаганды в середине 1940-х гг.
* * *
1 октября 1943 г. в Москве состоялось объединенное заседание Отделения истории и философии и Отделения языка и литературы Академии наук СССР по вопросам востоковедения [869]. Во вступительном слове вице-президент АН СССР В. П. Волгин прямо сказал, что вопрос о проведении такого мероприятия «был поставлен перед Президиумом Академии наук» (очевидно, руководством страны) [870]. И надо сказать, что время его проведения и его тематика довольно понятны именно во внешнеполитическом и военном контексте.
К этому времени, после Сталинграда и побед союзников в Северной Африке, стал уже бесповоротным перелом в ходе войны в пользу антигитлеровской коалиции, и ее лидеры все больше задумывались о том, каким станет послевоенный мир. При этом именно Восток стал ареной проявляющейся в разных формах, но повсеместно весьма напряженной освободительной борьбы (как против европейских колониальных держав – на Ближнем Востоке и в Индии, так и против собственных олигархических режимов – в Китае, так и против японской оккупации – в Восточной и Юго-Восточной Азии). Заинтересованность советских лидеров в ситуации на Востоке была неизменной, но до Второй мировой войны она проявлялась прежде всего в постоянном вмешательстве во внутреннюю борьбу в Китае [871]. Однако в ходе войны наметились новые тенденции в гораздо более близком к Западной Европе регионе Востока – на Ближнем Востоке, в Леванте и в Египте. Мандатные территории Франции Сирия и Ливан, в ходе противоборства между вишистами и голлистами, а также между последними и присутствующими на Ближнем Востоке британцами, получили в 1941 г. формальную независимость и начали добиваться ее подлинной реализации [872]. В 1944 г. эти новые и еще не вполне независимые государства установили дипломатические отношения с СССР [873]. В британском мандате Палестине на фоне войны и происходящего в Европе холокоста все больше консолидируется «ишув» – община еврейских эмигрантов, обрастающая военизированными структурами и фактически готовая к предъявлению по окончании войны требования о государственной независимости [874]; примечательно, что как раз в октябре 1943 г. Палестину посещает посол СССР в Великобритании И. М. Майский [875].
Наконец, особенно сложная политическая ситуация складывается в Египте. Среди других стран, зависимых от европейских держав, Египет, по сути дела, с начала ХХ в. выделялся развитой экономикой, наличием политической автономии (с 1922 г. – формальной независимости), присутствием в обществе широкого спектра политических сил с развитой идеологией (от либералов западной ориентации до радикальных исламистов); в перспективе именно эти особенности Египта предопределили его превращение в лидера арабского мира вплоть до 1970-х годов. В то же время, в силу своего стратегического положения (нахождения на его территории Суэцкого канала и ключевых сухопутных путей в Центральную и Восточную Африку, в ходе войны – превращения в важнейший театр военных действий), Египет был ключевой составляющей британских владений не только в Африке и на Ближнем Востоке, но и в мире в целом. Это предопределяло неотступный контроль Великобритании за ним (так, в 1942 г., в условиях военного кризиса в Северной Африке, британцы напрямую и крайне жестко вмешались в назначение королем Фаруком нового правительства Египта [876]).
Протест против этого контроля звучал на всех уровнях египетского общества, вплоть до короля и правительства, которые на фоне активных боевых действий на территории Египта совершенно парадоксальным образом вплоть до февраля 1945 г. не объявляли войну странам «оси». В какой-то мере в русле этого протеста и поиска альтернатив для Египта во внешнеполитической ориентации лежало установление дипломатических отношений с СССР в августе 1943 г.: по словам премьер-министра Египта Наххас-паши, это был «не только… дипломатический успех Египта, но и начало нового этапа его национального существования» [877]. Иными словами, у советского руководства имелись серьезные основания обдумать возможности и способы укрепления позиций СССР в ближневосточном регионе. И обращение в связи с этим к востоковедам АН СССР было вполне своевременным.
Об актуальности разработки востоковедной тематики в научных исследованиях, а также подготовки кадров по соответствующим направлениям на заседании 1 октября 1943 г. сказали так или иначе все его участники (основной докладчик – лидер изучения древнего Востока, директор Института востоковедения АН СССР академик В. В. Струве [878], синолог академик В. М. Алексеев, не являвшиеся востоковедами Л. В. Щерба и С. В. Бахрушин); но, пожалуй, откровеннее всего поставил данный вопрос, так сказать, в плоскости практической политики, классик отечественной арабистики академик И. Ю. Крачковский [879]. В его выступлении прозвучали следующие слова: «Теперь уже наступает момент в нашей истории, когда следует вспомнить опять об одном очень давнем начинании нашей науки. Все-таки у нас существовал заграничный научно-исследовательский институт. Был такой археологический институт в Константинополе, был специальный корреспондент Академии наук в Риме. Теперь у нас восстановлены отношения с Египтом, и эта внешняя обстановка, я думаю, является своевременным толчком и напоминанием о том, что о каких-то формах мирового общения нам пора подумать. Иначе
