благородные металлы» и активизацию внешней торговли, а с другой – большое (возможно, пропорционально наибольшее не только в древней, но и в средневековой истории Египта) число рабов. В I тыс. до н. э. не только Египет (особенно при XXVI саисской династии), но и весь Ближний Восток переживают огромный рост торговли: при Ахеменидах свидетельством этого становятся начало монетной чеканки и поиск новых торговых путей. Данные факты свидетельствуют о том, что древневосточное общество развивалось; однако самостоятельно пройти ту трансформацию, которую прошло общество Греции, ему не было суждено. Подробную характеристику египетского общества III тыс. до н. э. Мейер дает во втором издании своей «Истории древности»: как и для Масперо, для него большое значение имели сведения автобиографии Мечена о приобретении этим вельможей земли, а основным источником крупного землевладения он считал раздачи из царского домена, исходно охватывавшего все сельскохозяйственные земли страны [602]. Здесь же Э. Мейер формулирует тезис о том, что усиление местных правителей в результате царских раздач привело ко времени VI династии (ок. XXIV в. до н. э.) к окончательному превращению их должностей в наследственные, к становлению «феодального государства» и в недалекой перспективе к утрате им единства [603]. Легко заметить, что для Мейера «феодализм» и (применительно к архаической Греции) «средневековье» – категории, описывающие прежде всего состояние экономики, и именно за изменениями в ней следуют политические процессы.
Примечательно, что концепции Г. Масперо и Э. Мейера не только сформулированы примерно одновременно, но и отсутствуют в более ранних изданиях их общих работ: ни в однотомной «Древней истории народов Востока» Масперо (1875) [604], ни в 1-м томе первого издания «История древности» Мейера (1884) [605] мы не найдем характеристики обществ древнего Ближнего Востока как феодальных. Это наводит на мысль о также более или менее близком по времени появлении предпосылок к оформлению этих двух концепций, которые было бы интересно сопоставить. Как известно, теория «циклизма» Мейера была ответом на концепцию крупнейшего экономиста К. Бюхера, согласно которой древность относилась к эпохе «замкнутого домашнего хозяйства» и лишь в раннее Новое время в экономике стал играть серьезную роль торговый обмен [606]. Элементы концепции Масперо мы находим в его статьях 1888 [607] и 1890 гг.[608], однако окончательно она оформилась, по-видимому, также на протяжении первой половины 1890-х гг.[609] Увидеть в ней отклик на построения Мейера невозможно чисто хронологически; при этом она вообще далека от социально-экономического подхода, а также едва ли не демонстративно задействует терминологию, вызывающую ассоциации с европейским средневековьем (для описаний древневосточных реалий Мейером это, в общем, несвойственно). Думается, что Масперо, придя к выводу о своевременности концептуального осмысления истории древнего Ближнего Востока, использовал в качестве модели для этого теории европейского феодализма, сформулированные во французской историографии XIX в. Его понимание феодализма во многом напоминает позиции Ф. Гизо и Н. Д. Фюстель де Куланжа, для которых это явление характеризуется условным характером земельной собственности, ее соединением с политической властью и иерархической организацией ее обладателей – держателей феодов [610]. Напротив, «экономизм» Мейера в трактовке этого явления может восходить (не обязательно напрямую) к классической вотчинной теории, распространенной в германской медиевистике конца XIX в. и, кстати, воспринятой К. Бюхером [611].
На наш взгляд, именно трактовка Масперо сыграла определяющую роль в конструировании «феодальной концепции» в последующих трудах историков древнего Востока [612], что вполне понятно: политические процессы вообще гораздо «заметнее», чем социально-экономическая природа того или иного общества, определяемая в ходе трудоемкой реконструкции. Одним из немногих «пунктов», в которых трактовки Масперо и Мейера продуктивно взаимодействовали, стала интерпретация т. н. «иммунитетных грамот» царей V и VI династии, которые освобождали от общегосударственных податей египетские храмы и были сочтены признаком роста их экономической самостоятельности и одновременно политической децентрализации Египта в конце Древнего царства (по аналогии с наступлением раздробленности в раннефеодальных государствах Европы) [613]. Что касается восприятия «феодальной концепции» в русской науке, то здесь, как говорится, ситуация была не столь однозначна. Из ученых, вошедших в науку еще в конце XIX в., горячим сторонником концепции «циклизма» Мейера был М. И. Ростовцев [614]; однако его, разумеется, больше интересовало ее применение к античному миру [615], причем таких же «сознательных концептуалистов» среди русских антиковедов было немного [616]. А в нарождавшейся русской науке о древнем Востоке ее крупнейший представитель Б. А. Тураев, с одной стороны, воспроизвел в своем обобщающем труде применительно к Египту Древнего и Среднего царств ряд определений, близких «феодальной концепции» Масперо (правда, воздерживаясь от того, чтобы видеть в иммунитетных грамотах признак феодализации, и отмечая, что в Египте не было подлинной феодальной иерархии) [617]; с другой стороны, его собственные исследовательские интересы и направление работы большинства его учеников лежали не в социально-экономической, а в культурно-исторической сфере. Можно сказать, что принятие Тураевым «феодальной концепции», за что его сдержанно критиковали уже в советское время, было не столько его личной позицией, сколько изложением авторитетного для него (причем, как мы видим, не безоговорочно) мнения ученых, предпринявших масштабные обобщения фактического материала [618].
Переходя от этого затянувшегося, но, на наш взгляд, необходимого вступления к анализу работ В. В. Струве, отметим, что его интерес к вопросам общественного строя древности проявился еще в дореволюционное время: этот интерес можно назвать данью «конъюнктуре» в том смысле, что это научное направление исторических исследований развивалось в то время динамично, но никак не требованиям идеологии, которых на том этапе его деятельности просто не было. Ученик Тураева, Струве в то же время слушал лекции Ростовцева, занимался у него в семинаре, а затем работал вместе с ним в Эрмитаже и, безусловно, взял от него много [619]; а во время своей стажировки в Берлине в 1914 г. он общался с Эд. Мейером, которого затем называл «величайшим историком современности» [620]. По окончании Санкт-Петербургского университета Струве планировал писать диссертацию о государственных институтах Египта времени Нового царства [621], однако это намерение было оставлено, возможно, потому, что преждевременное (из-за начавшейся войны) завершение его стажировки не позволило ему собрать необходимый материал. В 1910-е гг. он публикует три статьи по чисто «ростовцевской» проблематике социально-экономического строя древнего Египта [622]. Во второй из них он предпринимает попытку скорректировать на основе демотических документов тезис Ростовцева о разнице в праве на владение полями и усадебными землями в птолемеевском Египте: при этом он принимает тезис Ростовцева о собственности на землю в Египте этого времени царя и отсутствии частной собственности на нее, хорошо совместимый с рассуждениями Масперо. Но наиболее интересна третья из этих статей, в которой Струве рассматривает цикл во взаимоотношениях царской власти и храмов в птолемеевском Египте: от максимального контроля за имуществом и доходами
