Описанная выше сцена – чрезвычайно драматичная, но при этом не содержащая никаких реальных событий – представлена в одной из художественных инсталляций немецкого документалиста Харуна Фароки. Первый показ серии его видео-арта «Серьезные игры I–IV» состоялся в 2010 году на биеннале в Сан-Паулу, и теперь ее можно увидеть в художественных галереях по всему миру. В этой работе, демонстрация которой происходит на четырех отдельных экранах, исследуется сложный механизм, формирующий и организующий подобные симуляции. Пока Уотсон и его сослуживцы участвуют в игре, инструктор одновременно конструирует виртуальный мир, в котором они перемещаются, и создает угрозы у них на пути. Зритель наблюдает, как инструктор несколькими щелчками мыши выбирает из выпадающего меню различные типы взрывных устройств, возможных противников и размещает их в ключевых локациях. В первой инсталляции, называющейся «Гибель Уотсона», Фароки демонстрирует, как это создание мира войны, с его воображаемыми объектами и потенциальными событиями, в конечном итоге приводит к фатальному исходу – выстрелам, после которых Уотсон временно выбывает из игры. Сам Уотсон, наблюдая за собственной виртуальной смертью на экране, отодвигается от ноутбука, на котором идет игра, и раздраженно вздыхает.
«Смерть» Уотсона имеет непосредственное отношение к тому комплексу институтов, технологий и представлений, которые стали решающим образом определять облик военных действий в XXI веке. В последние десятилетия война совершенно неотделима от разнообразных воображаемых миров: симуляций, виртуальных сценариев, серьезных игр и синтетических обучающих сред, благодаря которым между разными относящимися к войне сферами возникли причудливые «туннели», пересечения и сцепления. Реальные боевые операции, воображаемые миры и эстетические репрезентации сплелись в своеобразные гибридные структуры, в которых происходят слияние и смешение разных модальностей. Только в одной описанной выше короткой сцене Уотсон одновременно умирает несколькими способами: чисто воображаемая смерть в игре на экране, продемонстрированный «серьезной игрой» возможный сценарий его гибели в реальном бою и эстетическая смерть в арт-инсталляции Фароки – произведении искусства, которое подчеркивает парадоксальный характер всей ситуации, изображая Уотсона одновременно мертвым и живым.
Странное пересечение войны со сферами воображаемого, виртуального и художественного оказывается не менее причудливым, если перейти от медиа и технологий к идеям. В последнее время военные теоретики, осмысляя природу современной войны, все чаще используют язык искусства и эстетики. Креативность, воображение, артистизм и даже гений – все эти слова вошли в моду в военных кругах в качестве новых способов совладать со сложностями глобальной войны XXI века, и солдатам сообщается, что для успеха в бою им нужно научиться раскрытию своего творческого потенциала. В 2008–2009 годах, во время войн в Афганистане и Ираке, этим идеям вынесло одобрительный вердикт высшее командование Вооруженных сил США, когда генерал Джеймс Норман Мэттис выпустил два меморандума, которые санкционировали переход к новому американскому пониманию войны7. Как утверждал Мэттис, в условиях чрезвычайной изменчивости, неопределенности, сложности и двусмысленности (на военном жаргоне – в условиях высокой степени VUCA8) прежние концепции военной доктрины, такие как операции, базирующиеся на достижении эффектов (ОБДЭ)9, или всесторонняя оценка оперативной обстановки (ВООО), больше не работают. Разработанные применительно к военной картине мира, где большую роль играют относительно четкие причинно-следственные связи и присутствует высокая степень предсказуемости, эти традиционные идеи больше не представлялись ценными указаниями к действию в сложных условиях современных нелинейных боевых действий. Вместо этого Мэттис с упором на «творческое воображение» выдвинул на первый план ряд концепций, позаимствованных из сферы искусства, после чего такие эстетические термины, как произведения искусства, художники, артистизм, интуиция, креативность и творческое воображение, перекочевали в полевые уставы, доктринальные документы, военную теорию и учебные материалы в военных академиях. Иными словами, в дискурсе войны, используемом самими военными, в качестве идеала для современного солдата была принята и получила активное продвижение фигура деятеля искусства.
Эстетика войны
Инсталляция Фароки «Серьезные игры» и меморандумы Мэттиса о творческом воображении демонстрируют, как в современной войне смешиваются две области и сферы опыта, которые в общепринятом представлении считаются совершенно отдельными друг от друга, – боевые действия и эстетика. Традиционным предметом философской эстетики является природа произведений искусства – их композиция, правила, природа и смысл, а также субъективный опыт читателей, зрителей или слушателей. Какова функция произведения искусства? Каковы параметры реалистичности изображенного? Как мы воспринимаем спектакль? Что позволяет называть картину прекрасной или возвышенной? Наконец, по каким эстетическим категориям мы оцениваем произведение искусства? Эти вопросы составляют суть эстетических дискуссий от Платона и Аристотеля, Канта и Шиллера до Джона Дьюи и Сианны Нгаи10.
Однако содержание самого термина «эстетика» является размытым. Сегодня он используется самыми разными способами как в пределах, так и поверх таких сфер, как литературоведение и культурология, музыковедение, философия, архитектура и т. д., а единое мнение относительно его базовых определений практически отсутствует. В расхожих представлениях «эстетика» зачастую смутно ассоциируется с красотой и, возможно, искусством, причем у этого понятия еще и сохраняется достаточный престиж для того, чтобы с его помощью продавать все что угодно – от одежды до автомобилей. Однако в последние годы в нескольких академических дисциплинах стало преобладать особое понимание эстетики – одновременно новое и старое, выходящее за пределы традиционного помещения эстетики в рамки искусства. В этом смысле, отсылающем к греческой этимологии (aesthesis – «чувственность» и «восприятие»), понятие «эстетика» обозначает формы чувственности, которые составляют как совместный опыт общего для нас мира, так и репрезентации, явленные в произведениях искусства. Фундамент для такого понимания эстетики можно проследить вплоть до сочинений Александра Баумгартена, основоположника философской эстетики как науки о чувственности, однако наиболее значительное развитие оно получило в последнее время в работах Жака Рансьера. Переориентируя – в обоих указанных выше смыслах – эстетику в направлении форм распределения чувственного и отношений в этой сфере, Рансьер также приводит эстетику в тесный контакт с политическим и социальным. Если у нас на глазах действительно происходит «эстетический поворот» либо если эстетика утверждается в качестве «новой интеллектуальной основы» для многочисленных дисциплин, как полагал Марк Фостер Гейдж, то все это подразумевает отступление от ее традиционной связи с категорией прекрасного11. Вопреки неутилитарному чистому эстетизму, который вслед за Оскаром Уайльдом провозглашает, что «любое искусство совершенно бесполезно», в XXI веке эстетика выходит из зоны созерцательного комфорта, сталкиваясь с напряженностью и конфликтами нашей коллективной и политической экзистенции.
Эти трансформации уже открыли новые возможности. Искусство – феномен, реорганизующий наше восприятие социальных отношений, создающий пространство для большего количества мнений на публичной сцене и делающий видимым нечто вытесненное на обочину коллективного поля зрения, – стало рассматриваться как спор, как эстетическое вмешательство в политическую дискуссию. Однако эта предполагаемая сила эстетики может быть перевернута с ног на голову – иными словами, тот потенциал, который находит в эстетике Рансьер, мыслитель освобождения и инакомыслия, также может быть поглощен иными целями и перенаправлен на их достижение либо включен в иные логические схемы. Эстетика – и в качестве сокровищницы теоретических концепций, и как производство и организация форм чувственности – в последнее время действительно приобрела ключевое место в армиях западных стран. В этих армиях сложившимся эстетическим категориям задается новое назначение, на уровне теории пропагандируется творческое насилие, а также создаются жизнеподобные цифровые имитации войны, которые форматируют перцептивный аппарат солдат и все больше вписываются в реальные боевые операции, – тем самым западные военные превращают эстетику в мощный инструмент ведения войны. Подчинив эстетику логике оптимизации, военные институты вовлекли ее в решение своей задачи – вообразить лучшую войну из всех возможных и внедрить ее в сознание как факт опыта еще до того, как она состоится в реальности. Таким образом, вооруженные силы стали агентом ряда наиболее радикальных экспериментов в современной эстетике, неожиданно выступив в качестве некоего авангарда, где эстетическое и военное значение последнего слова слились в ударную силу – производства войны, управления войной
