консерваторам, после чего отношения между Лондоном и Москвой вернулись в «точку замерзания», а затем были формально разорваны англичанами. Похожая судьба ожидала левый кабинет Эдуара Эррио во Франции, признавший Советский Союз осенью 1924 года и тоже не удержавшийся у власти. Там обошлось без разрыва, но на самый трудный участок «дипломатического фронта» Москва бросила лучших бойцов — Красина и Раковского. Внутриполитическое положение Италии на протяжении 1924 года оставалось нестабильным, однако на отношениях с нашей страной это не сказалось.
На международной выставке в Венеции летом 1924 года советский павильон, оформленный в ярком авангардном и агитационном стиле, вызвал не только всеобщее любопытство, но и «дружеское отношение фашистски настроенной публики к советскому, красному, воспевающему Октябрь искусству». Этот факт особо отметил Устрялов, поскольку «черные рубашки» объявили своим официальным искусством футуризм. Но даже советские писатели, бывавшие в Италии в эти годы и дежурно обличавшие фашизм в московской прессе, отмечали доброжелательное отношение к ним со стороны не только рабочих и крестьян, но и официальных лиц.
К концу 1924 года фашистский режим в Италии окончательно укрепился, частично подавив сопротивление своих противников силой, частично убедив их отказаться от борьбы. Не успевшие или не желавшие эмигрировать коммунисты оказались в тюрьмах. Похищение и убийство фашистскими активистами популярного депутата-социалиста Джакомо Маттеотти 10 июня 1924 года вызвало не только уход оппозиционных депутатов из парламента, но и международный скандал. Узнав о случившемся, Муссолини, которого ложно называли инициатором убийства, воскликнул: «Идиоты, они его убили! Это куда хуже, чем просто ошибка! Они за это заплатят!» Оппозиция требовала его немедленной отставки, фашистские ультра — расправы над оппозицией. Первого июля у дуче сдали нервы (или он разыграл это?). Он попросился в отставку и предложил королю вручить портфель премьера лидеру умеренных социалистов Филиппо Турати. Монарха такая перспектива не устраивала. Он посоветовал главе правительства наказать убийц, передать пост министра внутренних дел депутату-националисту Луиджи Федерцони, сменить полицейское начальство и спокойно работать дальше.
Муссолини так и поступил, чем навлек на себя критику с разных сторон. Ответом стали вполне большевистские меры: создание 31 июля министерства по делам печати и пропаганды во главе с верным соратником Дино Альфиери и закрытие большинства оппозиционных изданий, поскольку теперь главой газеты мог быть только член фашистского профсоюза. Буржуазные органы печати быстро перестроились, и только некоторые католические и социалистические газеты пытались противостоять режиму. О «деле Маттеотти» продолжали писать за границей, но куда меньшую огласку получил следующий факт. Двенадцатого сентября 1924 года в римском трамвае рабочий-коммунист Корви застрелил фашистского депутата Казалини на глазах его 12-летней дочери. Арестованный Корви не скрывал, что хотел отомстить за Маттеотти, фотографию которого носил при себе. На торжественных похоронах Казалини 15 сентября за его гробом шла огромная толпа во главе с самим дуче и членами правительства. Террор всегда порождает террор.
Советская пресса клеймила фашистов за убийство Маттеотти и подавление свободы печати, но полпредство в Риме вело себя с подчеркнутой корректностью и даже устроило обед в честь Муссолини, который продолжал оставаться главой МИД. Этого требовали прагматические резоны дипломатии. Дуче тоже произносил воинственные речи перед соотечественниками, призывая их «не бояться изоляции» и «быть готовыми к любым событиям», но на международной арене демонстрировал умеренность и здравомыслие.
Отношения с Советским Союзом не были исключением. Седьмого декабря 1924 года Муссолини предложил Юреневу заключить двусторонний политический договор в дополнение к торговому. В это время в Риме находился британский министр иностранных дел Остин Чемберлен, представитель наиболее антисоветски настроенного крыла консерваторов, и Москва опасалась сговора против СССР. Визит Чемберлена разрядил напряженность в англо-итальянских отношениях, осложнившихся после убийства Маттеотти, но не увенчался никаким соглашением. «Мы отовсюду получаем известия о нажиме из Лондона с целью создания против нас финансового бойкота, — докладывал Чичерин в Политбюро 19 декабря. — Если Италия обязуется не участвовать в финансовом или другом бойкоте, это чрезвычайно укрепит наше положение». Муссолини боялся портить отношения с Англией и не собирался ссориться с Москвой, понимая, что ставку на нее может сделать и оппозиция.
Дуче не зря учитывал этот фактор. В той же записке Чичерина прямо говорится: «В настоящее время у нас наладились вполне дружественные отношения с оппозицией, которая в случае падения фашистов сменит Муссолини. Оппозиция ищет теперь контакта с т. Юреневым. Она не только не будет дезавуировать теперешних соглашений итальянского правительства с нами, но будет продолжать ту же политику. Это, конечно, не мешает тому, что теперь благоприятный момент, чтобы ангажировать будущее итальянское правительство». Однако расчет Наркоминдела не оправдался — «будущее итальянское правительство» без Муссолини появилось только через восемнадцать с половиной лет.
Тем не менее, беседуя с Юреневым 9 января 1925 года, премьер «был весьма нервен и сильно ругал оппозицию. О своем предложении, договоре с нами, — телеграфировал полпред в Москву, — видимо, забыл и, когда я сообщил ему, что мы готовы говорить (Политбюро велело внимательно выслушать и узнать конкретные предложения. — В. М.), он, по моему впечатлению, был несколько удивлен». Вождь начал «думать вслух о базе для сближения»: «1) благожелательный нейтралитет в случае войны одной из договаривающихся сторон с кем-либо; 2) обмен мнениями по вопросам внешней политики, не затрагивающим непосредственно сторон; 3) в случае нападения на одну из сторон — немедленное обсуждение общей позиции; 4) неучастие сторон в каких-либо враждебных одному (так в тексте. — В. М.) из них соглашениях „военных“, дипломатических или экономических с третьими державами». Последний пункт как раз соответствовал главному пожеланию Москвы.
Двенадцатого января Юренев написал подробный отчет о встрече, который послал дипломатической почтой, поэтому он был прочитан в Москве только 28 января, когда основные решения (о них ниже) были уже приняты. Этот интереснейший документ, опубликованный лишь в 2003 году, заслуживает подробного цитирования из-за обилия ценных деталей, которые не попали в короткую шифротелеграмму. Это один из лучших «портретов» дуче, созданных советскими дипломатами — для информации Кремля, а не для пропаганды.
«Чувствовалось, что „вождь“ целиком поглощен своими внутренними заботами и несколько отошел от вопросов внешней политики. Разговор начался с моего замечания насчет того, что господин министр, видимо, тщательно просматривает всю прессу, как итальянскую, так и западноевропейскую (Муссолини свободно владел французским и немецким языками и, уже будучи премьером, начал изучать английский. — В. М.). Поводом для этого замечания послужили груды газет, разбросанных по полу вокруг его письменного стола. Муссолини при этих словах так и вскинулся.
„Вы знаете, — начал он нервно, скороговоркой выбрасывать слова, — они меня травят; капитал против меня, а Вы знаете, конечно, как социалист, что значит в наше время капитал. В
