Николай Иорданский. 1924

Отчеканивать и подчеркивать слова дуче умел. Он сделал ставку на признание Советской России как смелый дипломатический ход, который рассчитывал превратить в свой первый дипломатический триумф, и на получение «приза за смелость» в виде торгово-экономических выгод, на возможность которых намекала Москва и которые как воздух были нужны для выведения Италии из кризиса. «В заключение беседы он (Муссолини. — В. М.) еще раз заговорил о необходимости скорейшего развития торговли между двумя странами и сказал, что итальянское правительство совершенно готово немедленно начать переговоры». Иорданский срочно запросил у Чичерина инструкции.

Двадцать первого сентября, т. е. 5 недель спустя, состоялось первое совещание экспертов двух стран, но советская делегация все еще не имела конкретных указаний и могла отвечать только на технические вопросы. Двадцать третьего сентября Чичерин послал Сталину слезное письмо с просьбой дать «хотя бы основные, принципиальные директивы для ведения переговоров». «Получить признание де-юре от Италии было бы очень ценно, — писал нарком, — но надо знать, какую цену мы согласны за это заплатить. Муссолини заламывает чрезвычайно высокую цену. Это не значит, что при переговорах он ее не сбавит. Муссолини сильно желает закончить все переговоры с нами в две недели, ибо теперь благоприятный момент для договора с нами. Мы также заинтересованы в том, чтобы ловить момент». Куда торопился итальянский диктатор?

Дело в том, что Муссолини еще не стал диктатором и был вынужден считаться со многими политическими силами внутри страны, даже с теми, с кем давно мечтал разделаться. Признание СССР де-юре фашистским режимом, находившимся в процессе становления, выбивало важный козырь из рук его оппонентов «слева», социалистов и коммунистов. Прорыв в сфере торгово-экономических отношений привлек бы на его сторону симпатии делового мира. На международной арене приходилось учитывать давление Франции, которая хотела получить с России долги, и Соединенных Штатов, главного кредитора Италии. Поэтому дуче вынужденно сделал ставку на партнерство с Англией, которая, не признавая большевиков де-юре, торговала с ними, благодаря усилиям Красина. Установив с СССР дипломатические отношения на выгодных для себя условиях, Муссолини, которого в союзных столицах продолжали считать калифом на час и выскочкой, продемонстрировал бы всем свой политический талант. «Признание Италией стоит того, чтобы за него заплатить», — откровенно сказал Контарини Иорданскому. Вопрос был в цене — именно ей были посвящены переговоры.

Муссолини торговался лично, показывая, что для него нет мелочей. Полпред, по его собственным словам, стремился «к тому, чтобы договор носил характер установления взаимных выгод, а не односторонних жертв». Замедление темпа переговоров побудило Москву прибегнуть к испытанному средству давления на противную сторону — агитации и пропаганде. Партийная и коминтерновская печать вовсю клеймила фашизм, причем порой доставалось и лично вождю. Вот что писал о нем в 1923 году Владимир Маяковский:

В министерстве

                    первое

                                        выступление премьера

было

                    скандалом,

                                        не имеющим примера.

Чешет Муссолини,

                    а не поймешь

                                        ни бельмеса.

Хорошо —

                    нашелся

                                        переводчик бесплатный.

— Т-ш-ш-ш! —

                    пронеслось,

                                        как зефир средь леса. —

Это

                    язык

                                        блатный! —

Пришлось,

                    чтоб точить

                                        дипломатические лясы,

для министров

                    открыть

                                        вечерние классы.

Министры подучились,

                    даже без труда

                                        без особенного,

меж министрами

                    много

                                        народу способного.

Это самый пристойный фрагмент.

Иорданский заявил одной из итальянских газет: «Что касается фашизма, я не считаю его персональной авантюрой, или авантюрой группы лиц, увенчанной успешным захватом власти. Фашизм есть серьезная и оригинальная манифестация национальной жизни, великий политико-социальный эксперимент, требующий серьезного и глубокого изучения». Но даже такое осторожное и обтекаемое заявление вызвало отповедь со стороны Чичерина, одобренную Политбюро: «Это уже переходит в тон панегирика. Серьезную и оригинальную манифестацию национальной жизни всякий читатель поймет как положительное творческое явление, в котором проявляются положительные творческие силы общественности. Великий политико-социальный эксперимент всякий читатель поймет как нечто прогрессивное. Это абсолютно не вяжется с нашим представлением о фашизме. Итальянский фашизм не есть, конечно, уголовный бандитизм и не есть исключительно течение погромных банд, но все же это есть явление глубоко реакционное, которое при том на деле не дало ничего другого, кроме вульгарнейшей поддержки капиталистических интересов, иногда под мнимым соусом гармонии капитала и труда. Никакого социального эксперимента не было, если не считать экспериментом преследование коммунистов и разрушение коммунистических организаций. Такие отступления от наших взглядов, при том всем хорошо известных, прямо-таки опасны». Предупреждение звучало серьезно: большевики не собирались уступать монополию на социальный эксперимент никому,