Я откидываюсь на спинку стула, понимая, что сейчас мы действуем по его, а не по моему расписанию. Думаю, в конце концов мы перейдем к тому, ради чего я позвонила.

— Яйца с беконом.

Пауза.

— Глазунью?

Он говорит снисходительным тоном. Как будто любовь к яйцам, приготовленным таким образом, — это недостаток.

— Нет. Пашот.

— Пашот? — Теперь в его голосе звучит недоверие. — Кто готовит яйца пашот дома?

Я почти слышу ответ, который он не озвучил: «Старая дева, у которой куча кошек».

Когда я чувствую, как к шее приливает кровь, я слышу в своей голове строгий мамин голос: «Веди себя прилично, Мэдди! Плохим манерам нет оправдания!».

Скажи это Эгозилле.

Я делаю вдох и пытаюсь придать своему голосу улыбку.

— А ты в каком виде любишь яйца?

Мейсон решительно заявляет: — Я ненавижу яйца.

Ну конечно. Я закрываю глаза и сжимаю переносицу пальцами.

Через мгновение он, кажется, понимает, что разговор зашел в тупик, и бормочет: — Но я люблю бекон.

Это чудо: у нас с Мейсоном Спарком есть что-то общее.

— Хрустящий или мягкий?

Он кричит: — Мягкий — это отвратительно!

Ну и дела, у тебя есть свое мнение?

Я спокойно произношу: — Я тоже предпочитаю хрустящий.

Мейсон вздыхает. Даже это звучит раздраженно. Я не могу представить, каково это — ходить с таким количеством сдерживаемого гнева, что вы даже не можете спокойно поговорить о продуктах для завтрака.

После неловкой паузы, во время которой я слышу только звук его шагов, когда он ходит взад-вперед по комнате — или, по крайней мере, мне кажется, что он ходит, — я говорю: — Хочешь, я расскажу тебе, почему позвонила именно сейчас, или ты еще не закончил кричать? Если так, я могу подождать. Я просто интересуюсь.

Раздается какой-то звук — смешок?

Нет. Невозможно.

Мейсон выпаливает: — Что это за розовый цвет?

— Розовый цвет? — непонимающе повторяю я.

— Весь этот гребаный розовый цвет в твоем кабинете. Это действительно, блядь, странно.

Теперь я понимаю, почему благочестивые католики постоянно крестятся. Они молятся, чтобы Бог пришел и забрал их на небеса, потому что в их жизни есть свой Мейсон Спарк, и они вот-вот зато́чат топор в гараже и вонзят его ему в череп.

Мне так жаль всех тех девушек, которых я свела с ним по телефону.

— Мейсон, я была бы признательна, если бы ты не ругался на меня. Это моя больная мозоль. Если мы собираемся продолжать работать вместе, мне нужно, чтобы ты проявлял ко мне определенную долю уважения. Согласен?

Шаги на другом конце провода внезапно прекращаются.

— Я ругался не на тебя. А просто ругался в целом. Это разные вещи.

Его голос звучит приглушенно. Думаю, это самое близкое к извинению, что я могу получить, но и этого достаточно.

— Понятно. Итак, я звоню…

— Какие у тебя проблемы с ругательствами? Потому что, честно говоря, они так полезны в самых разных ситуациях, что я не думаю, что смог бы произнести без них хоть одно чертово предложение.

Я опускаю голову и легонько ударяюсь ею о кухонный стол.

— Алло?

— Я все еще здесь.

— У тебя странный голос.

— Это потому, что у меня мозги вытекают из ушей.

— Наверное, из-за всех этих яиц-пашот. Желтки никогда не провариваются как следует. Знаешь, что в них содержится? Сальмонелла. Пока мы с тобой разговариваем, ты, наверное, умираешь от инфекции мозга.

Я уже устала от этого разговора и с шумом выдыхаю.

— Сальмонелла поражает кишечник, а не мозг.

— Серьезно? Хм. А какие бактерии можно подхватить, работая с кошачьим наполнителем?

На самом деле я знаю ответ на этот вопрос, но понимаю, что Мейсон меня провоцирует, и не собираюсь доставлять ему такое удовольствие. Поэтому мило отвечаю: — Наверное, те же бактерии, которые ты подхватываешь от потных бандажей.

На мгновение воцаряется ошеломленная тишина, а затем Мейсон начинает смеяться.

Это громкий, красивый звук, открытый и честный, непринужденный и глубокий. Я поднимаю голову и просто слушаю, как он смеется, пока его хохот не переходит в покашливание, а мой шок не ослабевает до состояния, близкого к полному отказу органов.

Он говорит: — Для библиотекаря ты забавная.

Я фыркаю.

— Библиотекари умны, и их работа заключается в том, чтобы помогать детям развивать навыки критического мышления и обучать их медиаграмотности, так что я принимаю это как комплимент.

Его голос снова становится низким и грубым, смех исчезает.

— Так и есть. Ты очень…

Я наклоняюсь вперед, крепче сжимая телефон, навострив уши и чувствуя, как учащается пульс, пока Мейсон не выпаливает: — Чопорная.

Чопорная. Конечно же. Каждая женщина мечтает, чтобы ее так описали.

Ромео, о Ромео, где ты, черт возьми?

Я с удовольствием представляю себе короткую, но яркую картину: я с дротиками в руках, а Мейсон привязан к доске в нескольких метрах от меня, на его обнаженной груди нарисована мишень, и он вопит во все горло, пока я улыбаюсь, прицеливаюсь и выпускаю дротики один за другим, каждый раз попадая в яблочко.

Серьезно, кто бы меня осудил?

Прежде чем он успевает снова меня перебить, я говорю: — Я хочу стать твоим консультантом по знакомствам.

Тишина.

Я никогда не встречала человека, который мог бы так громко молчать.

Затем, как будто я поставила под сомнение его мужественность, Мейсон рычит: — Поверь мне, у меня нет проблем с поиском девушек.

Я закатываю глаза. Спортсмены и их эго.

— Но ты же хочешь жениться…

— Мне это нужно. А не хочется.

От его пылкости я на секунду теряюсь.

— Мейсон?

— Да?

— Ты же понимаешь, что женщина не может исправить все, что не так в твоей жизни, верно?

— Дик думает, что может.

— А ты как думаешь?

Снова следует одно из его фирменных молчаний, затем он тяжело вздыхает и тихим голосом произносит: — Думаю, есть такие повреждения, которые невозможно исправить. Но Дик — единственный, кто у меня остался из близких. Я не хочу его разочаровывать.

Я убираю телефон от уха и недоверчиво смотрю на него. Мейсон готов взять на себя обязательства на всю жизнь только ради того, чтобы его агент не разочаровался в нем?

Это либо самая глупая, либо самая печальная фраза, которую я когда-либо слышала.

Когда я слишком долго молчу, Мейсон снова превращается в дикого кабана.

— Я слышу, как ты меня осуждаешь!

Я успокаивающе говорю: — Я не осуждаю. Правда. Но мне приходит в голову, что ты мог бы сам найти женщину, которая была бы рада фиктивному браку с тобой.

Его настроение снова