На улице было около восьми градусов — достаточно холодно, чтобы я сегодня выбрал пикап, а не мотоцикл. Хорошо хоть солнце в Центральном Орегоне немного смягчало мороз.

— Пахнет снегом, — сказала Фэллон, делая глубокий вдох.

— Не накликай.

Она рассмеялась, усаживаясь на лавку. Звук этого смеха отозвался эхом в моей пустой груди и обосновался там.

— Ты ведь никогда не любил белое покрывало, — поддела она, плотнее запахиваясь в куртку.

— Все думают, что это волшебно, а на деле — просто холод, сырость и переломы.

Один уголок её рта приподнялся.

— Ну конечно, мистер Гринч.

Я достал из пакета сэндвич, напиток и пару печений.

— Я не Гринч. Фильмы про Рождество? Ещё как да. Особенно «Крепкий орешек».

Фэллон закатила глаза.

— «Крепкий орешек» — не рождественский фильм.

— Тогда и «Маленькие женщины» тоже не рождественский, — парировал я.

Она развернула сэндвич.

— Играть не по правилам — это твой стиль.

— Я ещё люблю рождественское печенье, подарки и вынужденный отпуск, — продолжил я.

— Ладно, ладно. Ты — тайный эльф Санты. Доволен?

— Меня много кем называли, но тайным эльфом — впервые.

Фэллон улыбнулась:

— Переросток-эльф?

Я хмыкнул и достал свой сэндвич с индейкой.

— Как дела?

Она посмотрела внимательно:

— Это проверка?

Я пожал плечами, хотя правда была проста — я всегда буду за ней следить. До тех пор, пока мы не станем седыми стариками, ворчащими на соседских детей.

— Ты снова перегружаешь себя.

— Нашёл, кто бы говорил, — буркнула она.

Я усмехнулся:

— Работаем на износ — отдыхаем на износ.

Она нахмурилась:

— Мне не нужны подробности твоей личной жизни.

Горечь обожгла желудок. Пусть лучше думает, что у меня очередь из женщин, чем узнает правду: моя постель холодна, как арктическая тундра.

— Ты не ответила, — сказал я.

Фэллон сделала вид, что занята сэндвичем.

— Просто дел больше обычного.

— Сколько?

Она подняла руку, чтобы откусить, но я перехватил запястье. Тёплая кожа обожгла ладонь, оставив привычные, сладкие ожоги.

— Сколько, Фэл?

— Тридцать два, — прошептала она.

Я выругался:

— Ты угробишь себя.

В её глазах вспыхнуло пламя, превращая синий в сверкающий сапфир.

— Я знаю свои пределы.

— Правда? Или ты просто готова жертвовать собой ради других?

Огонь стал ярче.

— Они того стоят, и ты это прекрасно знаешь. Нет ничего важнее, чем убедиться, что им есть где спать спокойно, пока мир рушится.

— Ты важнее. Сколько детей ты спасёшь, если сама свалишься в больницу от истощения?

Взгляд Фэллон дрогнул от обиды.

— Я не слабая.

Черт.

Я положил сэндвич и сделал то, чего давно себе не позволял: обвил мизинцем её палец и слегка сжал.

— Последнее, кем я тебя считаю, — слабой, Воробышек. Но мы скучаем по тебе. Семья скучает.

Если с ней что-то случится — я этого не переживу. Я слишком хорошо знал, сколько подлости и жестокости в мире. И знал, что Фэллон снова и снова шагает прямо в самую гущу.

* * *

Мой пикап пророкотал и заглох на моем месте у Blackheart Ink. Здесь всё было черным на черном на черном. Деревянный фасад здания на окраине Спэрроу-Фоллс мы покрыли почти угольно-черной морилкой — Шеп тогда сомневался, но потом этот цвет пошел у брата-подрядчика на ура и в ремонтах, и в новостройках. Вывеска у мастерской — матово-черная, заметная только при определенном освещении.

Джерико ворчал, что глупо делать вывеску, которую толком не прочитаешь, а я считал, что так у места появляется своя загадка. И оказался прав. После статьи в The New York Times под заголовком «Новое лицо татуировки» дела в моем крошечном уголке мира рванули в гору. То, что мастерская выглядела как подпольный бар с «тайным» названием, только добавляло притяжения.

Внимание, которое принесла та статья, и все последующие, я ненавидел. Деньги — нет. Линейки пигментов, инструменты, даже одежда сделали мою жизнь более чем комфортной. А когда я понял, что у меня неплохо получается играть на бирже, этот комфорт разросся до суммы, которую мне не потратить и за всю жизнь. Ничего общего с тем, в чем я вырос. И уж точно не то, во что поверил бы мой так называемый отец.

Я вылез из пикапа, хлопнул дверью и направился к мастерской. Сжал руку — мизинец все еще покалывало от того, как цеплялся за палец Фэл. Хотелось навсегда выжечь это ощущение на коже и тут же забыть. Я, как всегда, утопил эту внутреннюю борьбу и попытался переключиться на дела.

Проходя мимо машин, размял шею. Ярко-розовый Caddy Пенелопы, мотоциклы Беара и Джерико, и пара тачек, которых я не узнавал. Колокольчик звякнул, когда я толкнул дверь, и Беар поднял глаза от стойки.

Этот байкер-дед, весь из себя гризли, ухмыльнулся:

— Чуток опоздал, босс. Задержался с мисс Фэл?

Я нахмурился:

— Похоже, тебе работы маловато.

Он откинулся на стуле и хлопнул по ноге — ниже колена у него протез:

— Не знаю. Пахнет снегом. Ты же знаешь, у меня нога на погоду реагирует.

Я фыркнул:

— Ты бы и в метель накинулся на двухтонного гризли и всё равно печеньки принёс.

— Про печеньки не забудь, — крикнул из зала Джерико, вычерчивая тонкие цветы лотоса на коже очень эффектной рыжей.

Джерико со мной с самого открытия. Вместе мы вывернулись из лап Reapers и за это я обязан Трейсу. Он навёл на клуб такой страх, что те нас оставили в покое. Когда у твоего клуба у ворот круглосуточно торчат копы — удовольствие ниже среднего. Им очень хотелось от них избавиться, настолько, что они отпустили нас и прикрыли подпольные бои.

— Печеньки — единственная причина, по которой ты ещё у нас, — кинул я на ходу и направился к своему месту. У меня есть и закрытая комната в глубине, но я люблю видеть, что творится в магазине: чувствовать атмосферу, кто приходит и уходит.

Беар откинулся на табурете и скрестил руки на бочке-груди:

— Без меня лавочка развалится.

Он был прав, и мы оба это знали — даже если его «система» порядка была загадкой для всех остальных.

Я взял карандаши и блокнот, развалился в кресле у своего поста. Нужно было дорисовать продолжение рукава для клиента. Он дал несколько важных «якорей», а дальше — полный карт-бланш. Так я любил работать больше всего: взять смыслы и соткать из них рисунок. Доверие клиента чего-то да стоит.

— Прист, заедем в «Хейвен» попозже, поборемся? — спросил рядом Джерико.

Спарринг мне был нужен остро. Да, я оставил темные стороны ММА, но ринг до сих пор был одним из немногих мест, где я