Он взял моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня. Я обещал тебе Париж. Я обещал тебе мир. И я сдержал обещание. Сейчас это просто... остатки. Хвосты, которые нужно обрубить. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.

— Ты — да. А я? Что делать мне, пока ты там?

— Ждать. Верить. И знать, что я люблю тебя. Это всё, что мне нужно. Знать, что ты ждёшь меня. Что ты веришь в меня. Это даёт мне силы.

Я прижалась к нему. Его сердце билось ровно, спокойно. Он не боялся. Он был воином. А я была женой воина. И это значило, что я тоже должна быть сильной. Даже когда внутри всё дрожит.

— Тогда пообещай мне кое-что, — сказала я.

— Что?

— Вернись. Не к рассвету. Просто вернись. Любой ценой.

— Обещаю.

Он поцеловал меня в лоб. Я закрыла глаза и вдохнула его запах — кожа, табак, что-то металлическое. Запах войны. Запах моего мужчины. И в этот момент я поняла, что хочу запомнить его. Не просто обнять и отпустить. Я хочу дать ему что-то, что будет с ним там. В темноте. В опасности. В холоде ночи.

— У нас есть время до полуночи? — спросила я.

— Да. Несколько часов.

— Тогда пойдём.

— Куда?

— В спальню.

Он посмотрел на меня. Его глаза изменились. Из холодных, сосредоточенных — в тёплые, голодные. Он понял без слов.

— Ты уверена? Я думал, ты волнуешься.

— Именно поэтому. Я хочу, чтобы ты ушёл туда с моим запахом на коже. С моим вкусом на губах. Со мной внутри. Я хочу, чтобы ты помнил, ради чего возвращаешься.

— Я и так знаю.

— Знать и чувствовать — разное. Пойдём.

Я взяла его за руку и повела в спальню. За окнами сгущались сумерки. Где-то в порту готовились к операции. Где-то там, в восточных доках, прятался новый враг. Но здесь, в нашей спальне, был только мы.

Я остановилась у кровати и повернулась к нему.

— Сегодня я хочу быть главной. Можно?

— Всегда, — его голос стал низким, хриплым. — Что ты хочешь?

— Для начала — разденься. Медленно. Я хочу смотреть.

Он подчинился. Его пальцы расстегнули пуговицы рубашки — одну за другой. Он не торопился, хотя я видела, как ему хочется ускориться. Как напряжены его мышцы. Как тяжело он дышит. Рубашка упала на пол. За ней — майка. Я смотрела на его тело — на медведя на груди, на купола на ключицах, на свежие шрамы рядом со старыми. Моё. Всё это было моё.

— Дальше, — сказала я.

Он расстегнул ремень. Брюки упали. Боксёры — следом. Он стоял передо мной обнажённый, полностью возбуждённый. Его член был твёрдым, со вздутыми венами, головка блестела от выступившей смазки. Он был готов. Всегда готов для меня.

— Теперь ты, — сказал он. — Я тоже хочу смотреть.

Я сняла платье. Медленно, не отрывая от него взгляда. Под платьем было чёрное кружевное бельё — то самое, которое он купил мне в Париже. Бюстгальтер, трусики, пояс для чулок. Он смотрел, как я расстёгиваю крючки, как кружево соскальзывает с моих плеч, с груди, с бёдер.

Когда я осталась полностью обнажённой, он хотел подойти, но я остановила его жестом.

— Нет. Стой там. Я сама.

Я подошла к нему и начала целовать. Медленно, дразня. Его губы, его шею, его грудь — я обводила языком контуры медведя, чувствуя, как его мышцы напрягаются под моими прикосновениями. Его соски — я взяла их в рот по очереди, посасывая, покусывая. Он застонал.

— Ты меня дразнишь.

— Да. Тебе нравится?

— Очень.

Я опустилась ниже. На колени. Его член был прямо перед моим лицом — большой, горячий, пульсирующий. Я взяла его в руку, провела языком по головке, слизывая каплю смазки. Солёная, горьковатая, его. Я взяла его в рот.

Он зарычал.

Я работала ртом медленно, с чувством. Мой язык обводил головку по кругу, скользил по уздечке — тому самому чувствительному месту, которое я знала уже досконально. Губы сжимали ствол, двигаясь вверх-вниз, вбирая его всё глубже. Его пальцы зарылись в мои волосы, сжали их, но он не давил. Просто держался, как за якорь.

— Ты не представляешь, что ты делаешь со мной, — прохрипел он.

— Представляю, — я оторвалась на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Именно поэтому я это делаю.

Я снова взяла его в рот, на этот раз глубже. Расслабила горло, позволяя ему войти до конца. Его ноги чуть не подкосились. Я двигала головой в ритме, который знал он любил — медленно вниз, чуть быстрее вверх, язык прижат к нижней стороне ствола. Я чувствовала, как он пульсирует у меня во рту, как набухает головка, и понимала, что долго он не продержится.

Но я не хотела, чтобы он кончал так. Я хотела большего.

Я отстранилась, вытерла губы и встала.

— Иди на кровать, — сказала я. — Ложись на спину.

Он подчинился. Его тело, раскинутое на белых простынях, было похоже на статую — совершенно в своей животной силе. Я забралась сверху, села на него, но не дала войти. Пока.

— Сегодня я решаю, — сказала я. — Ты готов подчиняться?

— Готов.

— Даже если я буду мучить тебя?

— Особенно если будешь мучить.

Я улыбнулась. Опустилась ниже, целуя его грудь, живот, проведя языком по дорожке волос внизу живота. Снова взяла его в рот — на этот раз коротко, дразняще. Потом поднялась, направила его член в себя.

И опустилась.

Мы застонали одновременно. Он заполнил меня так полно, так глубоко, что на секунду у меня перехватило дыхание. Я начала двигаться — медленно, размеренно, глядя ему в глаза. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его серых глазах была такая любовь, такая страсть, что у меня сжималось сердце.

— Я хочу, чтобы ты запомнил это, — сказала я. — Когда ты будешь там, в темноте, с оружием в руках. Вспомни моё тело. Вспомни, как я сжимаю тебя. Вспомни, ради чего ты возвращаешься.

— Я никогда не забываю.

— Забудь всё. Помни только меня.

Я ускорилась. Мои бёдра двигались быстрее, глубже. Я скакала на нём, запрокинув голову, чувствуя, как его член достигает самой глубины, касается шейки матки.