Я выслушала, не перебивая, потом вежливо ответила:

— Сереж, спасибо за предложение. Но я сейчас полностью загружена своими проектами. И с Рустамом, думаю, нам лучше не пересекаться в деловом поле. Удачи вам.

Положила трубку. Не удивилась. Рустам всегда искал выгоду. Раньше — в деньгах и молодой любовнице. Теперь, когда эти козыри сгорели, он пытался найти ее в моем успехе. Жалко. Но не моя проблема.

Второе проявление было тоньше. Мама Рустама, Светлана Петровна, написала мне в мессенджер. Не с упреками, как раньше. С поздравлением с днем рождения Мишки (я, конечно, не приглашала их) и с душещипательной фотографией — Рустам лет десяти, такой же серьезный, как наш сын сейчас.

— Как время летит, — подписала она. — Он всегда был хорошим мальчиком. Жаль, что все так вышло. Он очень страдает. Искренне рада твоим успехам, Дашенька.

Я не ответила. Фотографию удалила. Это была не ностальгия, а тонкий психологический укол: посмотри, каким он был, вспомни, пожалей. Но я не хотела помнить того мальчика. Он исчез, растворился в том человеке, что предал меня. И жалеть мне было некого.

Настоящее испытание пришло оттуда, откуда его совсем не ждали — от детей. Вернее, через них. На очередной встрече с психологом Викторией, после нескольких месяцев работы, она предложила провести совместную сессию с Мишкой и мной. Без Егорки — он был младше и его мир уже стабилизировался.

— Миша просил, — сказала Вика. — Ему есть что сказать. И важно, чтобы он сделал это в безопасном пространстве.

Мы сидели в уютной комнате. Мишка, выросший за эти месяцы, казался почти взрослым в своем сосредоточенном спокойствии.

— Я хочу поговорить о папе, — начал он, глядя в ковер. — И о том… чтобы видеться с ним чаще.

У меня внутри что-то екнуло, но я сохранила нейтральное выражение лица. Виктория кивнула, давая ему говорить.

— Он изменился. Он не дарит больше кучу подарков. Не спрашивает про тебя и Никиту. Он… просто со мной занимается. Мы ходим в тир, он учит меня стрелять. Или просто в кафе, говорим про школу, про мои дела. И… мне не так тяжело. Может, можно добавить еще один день? Не каждый weekend. А так… в среду после школы? На пару часов?

Я слушала, и моё сердце разрывалось на части. С одной стороны — радость, что ему стало легче, что Рустам наконец-то ведет себя как нормальный отец, а не как диверсант. С другой — холодный, рациональный страх. А вдруг это новая тактика? Более тонкая? Завоевать доверие, а потом снова начать манипулировать?

— Миш, я слышу тебя. И мне очень важно, что тебе стало комфортнее с папой. Но график — он для стабильности. Чтобы ты мог планировать свою жизнь. Уроки, секции, встречи с друзьями. Если добавить еще один день, это снова все перевернет. И я не могу быть уверена, что папа… что он будет всегда таким, как сейчас.

— А я могу сам решать? — он поднял на меня глаза. В них не было вызова. Была просьба. — Мне уже десять. Я не маленький. Я могу сказать «нет», если что. Вика научила.

Виктория мягко вмешалась:

— Миша действительно проделал огромную работу. Он научился распознавать манипуляции и защищать свои границы. Он не просит изменить график навсегда. Он просит пробный период. Например, раз в две недели. И с правом в любой момент сказать «стоп», если станет некомфортно. Это его способ взять ответственность за свои отношения с отцом.

Это был ловкий ход. И мудрый. Они предлагали не просто уступить Рустаму, а передать часть контроля самому ребенку. Сделать его не пешкой, а игроком со своим правом голоса.

— Давай я подумаю, — сказала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Я боролась за то, чтобы оградить их. А они просили дать им право самим решать, где ставить забор. — И нам нужно будет обсудить это с папой. На нейтральной территории. С Викой, например.

Мишка согласно кивнул, и в его глазах вспыхнула надежда. Он не хотел войны. Он хотел просто иметь отца. И, возможно, был готов дать ему еще один шанс. Мне от этого было страшно до дрожи.

Вечером я рассказала все Никите. Он слушал, задумчиво перебирая мои волосы.

— Это самый сложный этап, — сказал он наконец. — Отпустить контроль. Довериться тому, что ты вложила в них достаточно сил и понимания, чтобы они не сломались. Но если не отпустишь сейчас, они начнут бунтовать позже. Или просто будут таить обиду, что ты не доверяешь.

— А если Рустам снова начнет свои игры?

— Тогда Мишка, надеюсь, распознает это. И скажет «стоп». Или придет к тебе. А ты будешь на его стороне. Но если ты сейчас запретишь, ты автоматически станешь «плохой», которая мешает общению с отцом. А он — «хорошим», который хотел, но ему не дали.

Он был прав. Абсолютно. Я оказалась в ловушке между желанием защитить и необходимостью отпустить. Моя роль менялась. Из щита я должна была превратиться в тыл. В надежный тыл, к которому можно отступить, если на передовой станет жарко.

Я позвонила Рустаму. Голос у него был ровный, без эмоций.

— Миша просит о дополнительной встрече раз в две недели. После школы в среду, на два-три часа. Я готова это рассмотреть при определенных условиях.

— Каких?

— Встреча проходит на нейтральной территории. Ты не выспрашиваешь его о нашей личной жизни. И главное — это пробный период на три месяца. Если Миша в любой момент скажет, что ему некомфортно, или если я замечу возврат к старым манипуляциям — все прекращается. И мы возвращаемся к старому графику. Навсегда.

Он долго молчал.

— Ты не доверяешь мне.

— Нет. Я доверяю своему сыну. И даю ему шанс самому строить отношения с отцом. При моих правилах безопасности. Согласен?

— Да, — ответил он тихо. — Согласен. И… спасибо.

В его «спасибо» прозвучало что-то новое. Не сарказм, не злоба. Смирение. Может, даже уважение к моим границам.

Первая дополнительная среда прошла нервно. Я проводила Мишку до торгового центра, где они договорились встретиться. Рустам ждал у входа, в простой куртке, без помпы. Они кивнули друг другу, и ушли внутрь. Я сидела в машине на парковке, сжав руль, и ждала. Ровно