— Ну как? — не выдержала я.

— Нормально. Ходили в игровую, потом ели мороженое. Говорили про мой проект по робототехнике. Он даже что-то умное посоветовал.

— И все?

— И все. Никаких дурацких вопросов. Он был… обычный.

Обычный. Это было самое лучшее, что он мог сказать. Значит, Рустам держал слово. Пока.

Тем временем в бизнесе случился неожиданный прорыв. Работа для сети детских садов попала в поле зрения одного крупного отраслевого блогера. Он сделал разбор нашего кейса, разнеся его в хвалебных тонах. На следующий день почта студии «Фокус» трещала по швам от заявок. Не только из нашего города. Артем ходил по офису с сияющими глазами.

— Ты понимаешь, что мы вышли на другой уровень? Нам нужно расширяться. Нанять еще одного дизайнера. Менеджера проектов.

— А где брать? — спросила я, ошеломленная масштабом. — И где размещаться?

— Ищем. И находим. Дарья, это тот самый момент, когда нужно прыгнуть выше головы. Потому что трамплин уже под ногами.

Мы спорили до хрипоты, строили финансовые модели, считали риски. И в итоге решились. Сняли офис побольше, рядом с метро. Наняли двух талантливых выпускниц местной академии и одного опытного менеджера, который ушел из большой корпорации в поисках «чего-то человеческого». Наша маленькая студия переставала быть стартапом. Она становилась компанией.

В день переезда в новый офис я привела детей. Показала им мое новое кресло, мой стол с видом на парк, доску, исписанную креативными идеями.

— Это все твое, мам? — с круглыми глазами спросил Егорка.

— Наше, — поправила я. — Потому что я делаю это для нас. Чтобы мы могли жить так, как хотим.

Мишка обошел все помещения, потрогал столы, кивнул.

— Круто. Только не переработай, ладно?

— Постараюсь, главный контролер, — улыбнулась я.

Позже, когда мы одни накрывали на стол для маленького праздника с новыми сотрудниками, Артем сказал:

— Знаешь, в чем наш главный козырь? Не в том, что мы талантливые. А в том, что мы — команда. Ты, я, эти ребята. Мы прошли через свое. У тебя — война. У меня — крах первого бизнеса. У Саши (менеджера) — выгорание в корпоративной мясорубке. Мы знаем цену всему. И мы больше не боимся терять. Потому что самое страшное уже прошли.

Он был прав. Страх нищеты, одиночества, провала — все это осталось там, в прошлой жизни. Теперь мы играли не на то, чтобы не проиграть. А на то, чтобы выиграть. И это меняло все.

Вечером, дома, я получила сообщение от Рустама. Короткое. «Спасибо за сегодня. Мишка — умница. Горжусь им». Я не ответила. Но и не удалила. Просто оставила в памяти телефона как факт. Как еще один знак того, что бури, возможно, действительно утихли. И на поверхности моря моей жизни наконец-то появилась не только рябь от новых вызовов, но и долгожданные, спокойные блики солнца. Я еще не умела полностью расслабиться в этой тишине. Но я начала учиться. Доверять не только себе, но и течению жизни, которое, как оказалось, может нести тебя не только к водопадам, но и к широким, плодородным равнинам.

Глава 22

Решение пришло не во сне и не в момент озарения. Оно выкристаллизовалось постепенно, как иней на стекле — из холодного воздуха фактов и тихой внутренней ясности. Я позвонила Кате.

— Используй мои показания. Но с одним условием. Я не хочу, чтобы это превратилось в публичную травлю. И я не хочу давать дополнительные комментарии прессе. Дело — дело. Но я не буду участвовать в его уничтожении. Пусть закон разберется.

Катя долго молчала.

— Это благородно. Но глупо с точки зрения пиара. Ты могла бы получить хорошие дивиденды, выступив жертвой, которая добивается справедливости.

— Я устала быть жертвой. И справедливость уже восторжествовала — я жива, счастлива, у меня все хорошо. Его саморазрушение — это его путь. Я не хочу идти по нему рядом, даже чтобы пинать его, когда он упадет.

Я положила трубку и почувствовала странную легкость. Это был не альтруизм. Это был здоровый, расчетливый эгоизм. Мне было дороже мое душевное спокойствие и покой детей, чем сомнительное удовольствие наблюдать, как его припечатают по полной. Пусть сам разгребает.

Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. Через два дня позвонил сам Рустам. Его голос в трубке был чужим — сдавленным, безжизненным.

— Дарья. Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Это не про детей. Это… по тому делу.

— У нас нет общих дел, Рустам.

— Пожалуйста.

В его «пожалуйста» прозвучала такая бездна отчаяния, что я, против воли, согласилась. Но назначила встречу в людном месте — в той самой пиццерии, куда мы ходили с Никитой и детьми. Мой тыл, моя территория, пусть и общественная.

Он пришел раньше и сидел за столиком у окна, ссутулившись, стакан воды перед ним не тронут. Увидев меня, он не кивнул, не улыбнулся. Просто смотрел, как я подхожу.

— Спасибо, что пришла, — сказал он, когда я села.

— Говори.

Он крутил в пальцах бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие клочья.

— Мне светит реальный срок. Не большой, но… До трех лет. Мои адвокаты говорят, что твои показания — последний гвоздь. Без них есть шанс отделаться штрафом и условным. С ними… — он сделал глоток воздуха, как будто ему не хватало кислорода. — Я прошу тебя отказаться от показаний. Или хотя бы… смягчить их. Сказать, что это было сказано в ссоре, что я не имел в виду…

Я смотрела на него, на этого сломленного, жалкого человека, и во мне не было ни торжества, ни даже жалости. Было холодное любопытство.

— Ты понимаешь, что просишь меня солгать в официальных показаниях? Спутаться в этой грязи?

— Я понимаю. И я знаю, что не имею на это права. Но у меня нет другого выхода. Если я сяду… Лера уже ушла. Мать чуть не на стену лезет. А дети… — его голос сорвался. — Что они будут думать об отце, который сидит? Да они меня вообще забудут.

Вот оно. Не раскаяние. Страх. Страх окончательно потерять лицо, статус, остатки уважения. И этот страх был ему дороже, чем истина или мои чувства.

— Рустам, — сказала я тихо, но четко. — Ты сам это сделал. Сам подтасовывал цифры, обманывал партнеров, когда думал, что