Я тянусь за кружкой, стоящей на столе, и обнаруживаю, что она пуста. Ну конечно. Ставлю ее обратно с большей силой, чем нужно, и снова сосредотачиваюсь на экране, желая, чтобы появились слова.

Последнее электронное письмо от моего редактора до сих пор стоит у меня перед глазами: «Мы понимаем, что тебе нужно время, Сэм, но прошло уже столько лет. Люди начинают забывать твое имя».

Забывать мое имя. Верно. Потому что раньше мое имя что-то значило. Потому что когда-то я писал истории, которые имели значение. Истории, которые люди читали и о которых говорили.

Я закрываю глаза, пытаясь призвать ту часть себя, которая умела облекать чувства в слова. Но в ответ лишь тишина. В какой момент я смирюсь с тем, что я больше не писатель? Уже много лет я не писал ничего нового. Четыре года, если быть точным. Четыре года, почти день в день, прошло с той катастрофы, которая оставила меня одиноким, без друзей и без возможности написать хоть что-то.

Фрэнки

Рождества много не бывает

Моя рука слегка дрожит, когда я аккуратно намазываю глазурью последнюю партию печенья. На моей кухне пахнет так, будто это лучшая в мире пекарня: сахаром, сливочным маслом, ванилью и чуть-чуть корицей. На столешнице беспорядочно расставлены миски для смешивания, сахарная пудра и полупустые бутылочки с пищевыми красителями, но я разберусь с этим позже. Сейчас я в ударе.

Я напеваю под аккомпанемент тихо играющей на заднем плане песни «Jingle Bell Rock» и сосредоточенно добавляю крошечные ягоды падуба в рождественское печенье в форме елки. Это кропотливая работа, но она того стоит. Каждое печенье в этой партии должно быть идеальным: снеговики в ярких шарфах, олени с маленькими красными носиками и, конечно же, множество сверкающих елок.

Закончив, я отступаю на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Глазурь блестит в свете кухонных ламп, и я не могу сдержать улыбку. Выпечка всегда была для меня своего рода терапией, способом превратить праздничное волнение в нечто осязаемое. Миссис Клайн с нашей улицы сказала, что это лучшее, что было в ее году, так что я приняла это как комплимент. Кроме того, это печенье будет служить очень важной цели.

Операция «Убей Сэма добротой».

Моя рабочая неделя закончилась, а мой рейс в Бостон только завтра днем, так что у меня есть немного времени, чтобы попытаться растопить его ледяное сердце.

Я выглядываю из окна в сторону дома напротив. Его шторы плотно задернуты, но в этом нет ничего нового.

— Что ж, — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь, — даже у Скруджа3 появился второй шанс.

Десять минут спустя я стою на крыльце дома Сэма, неуверенно держа в руке банку с печеньем. Ветер сильнее, чем я ожидала, он треплет мои волосы, когда я нажимаю на кнопку звонка. Внутри раздается слабый звон, а затем слышны шаги.

Дверь со скрипом открывается, и вот он, во всей своей вечно раздраженной красе. На нем темный свитер, который облегает его высокий силуэт, а волосы, как всегда, растрепаны. Его карие глаза сужаются, когда он смотрит на меня, и на его лице мелькает подозрение.

— Фрэнки, — говорит Сэм, глядя на праздничную жестянку в моих руках. — Что… это?

— Привет, сосед, — щебечу я с улыбкой. — Я принесла праздничные угощения.

— Зачем?

— Потому что скоро Рождество, — говорю я, стараясь не пялиться и не утонуть в этих зелено-карих глазах. Могут ли глаза загипнотизировать? Потому что его, наверное, могут. И, черт возьми, я пялюсь. Прочистив горло, я опускаю взгляд на печенье. — А ты выглядишь так, будто тебя не помешала бы поддержка.

Эти великолепные брови хмурятся.

— Мне не нужна поддержка.

— Она нужна всем, — возражаю я и сую коробку ему в руки, прежде чем он успевает возразить. — Это научно доказано. Что-то там про эндорфины, сахар и, не знаю, магию.

Сэм смотрит на банку так, словно это бомба, которая вот-вот взорвется.

— Я не ем печенье.

От такого богохульства у меня отвисает челюсть.

— Ты не ешь печенье? Что за монстр не ест печенье?

— Дисциплинированный, — сухо отвечает он, но в его глазах мелькает что-то — веселье?

— Давай, — говорю я, легонько толкая его локтем. — Всего одно. Ради науки.

Сэм вздыхает, слегка опустив плечи, как будто это общение уже истощило его силы.

— Хорошо. Одно.

Я с едва скрываемым восторгом наблюдаю, как он открывает жестянку и берет печенье в форме снеговика. Какое-то время разглядывает его, словно пытаясь понять, безопасно ли оно, а затем осторожно откусывает, впиваясь зубами в голову, прежде чем прожевать.

— Ну? — спрашиваю я.

Он жует медленнее, но выражение его лица по-прежнему невозмутимое.

— Все… хорошо.

— Хорошо? — повторяю я, скрещивая руки на груди. От этих двух слов все мое влечение к нему улетучивается. — И это все? Я несколько часов потела над раскаленной духовкой, а в ответ слышу «все хорошо»?

Его губы дергаются, и на долю секунды мне кажется, что Сэм вот-вот улыбнется.

— Лучше, чем просто хорошо, — неохотно признает он.

— Ух ты, а я-то думала, что британцы знают все слова, — вздыхаю я. — О, я должна была тебя предупредить, что они тоже пропитаны рождественским волшебством. — Я сияю.

Сэм закатывает глаза, но не спорит. Затем он перестает жевать.

— Погоди, это что, ты только что дала мне печенье с наркотиками?

— Что? — вскрикиваю я. — Нет. Боже, за кого ты меня принимаешь?

— За того, кто любит меня мучить.

Он прав. Очень маленькая — на самом деле не такая уж и маленькая — часть меня любит его раздражать. Но большая часть любит доставлять ему радость.

Я смотрю мимо него в дом и замечаю, что там нет никаких украшений. Ни гирлянд, ни елки, даже маленького грустного венка. Только голые стены и слабое свечение единственной лампы. У меня немного щемит сердце за него.

— Только не говори мне, — произношу я, склонив голову набок, — что ты вообще ничего не украсил.

Сэм пожимает плечами.

— Какой в этом смысл?

— Смысл в том, о, Гринч, что нужно праздновать, — говорю я, слегка повышая голос. — Чтобы в твоем доме было тепло, уютно и… живо.

Он прислоняется к дверному косяку, зажав банку с печеньем под мышкой.

— В моем доме и так хорошо.

Я качаю головой, и во мне смешиваются неверие и решимость.

— Ты правда не понимаешь, да?

— Чего не понимаю?

— Рождество — это не только