Мы молча двинулись вперёд, по извилистой аллее, усеянной скамейками и фургончиками.

Он скоро уедет, вернётся в институт, и это мгновение растает.

Адам знал, что я хочу насладиться этим временем. Он, наверное, тоже чувствовал его хрупкость.

— Адам, смотри, там вату продают, — прикрикнула я, — Пошли купим, — показав пальцем в сторону ларька, начала с восторгом тараторить я.

— Ну раз так хочет моя сестрёнка, то конечно пошли, — засмеялся брат и повел меня в ту сторону.

Купив сладкую вату, мы неспешно подошли к лавочке и сели. Вата была липкой, как детские воспоминания — приторно сладкой и тянущейся. Адам, сидя рядом, достал пачку сигарет и неспешно закурил. Лёгкий дым закружился в воздухе, смешавшись с запахом весны.

Я проводила взглядом его руку, зажатую между пальцами сигарету, и на мгновение задумалась. Я никогда не пробовала курить. Мне всегда говорили, что это плохо, что правильные девочки так не делают. Что нужно быть примером, идеалом. С детства меня приучали к этому — к правильности, к аккуратности. Держать спину ровно, слова — на замке, мысли — ещё глубже. Быть такой, какой хотят видеть. И я всю жизнь стремилась соответствовать, жила по правилам, которые мне навязывали.

Но как же я устала от этого.

Я смотрела на Адама и вдруг почувствовала, как внутри всё бурлит, как если бы вся эта правильность, накопленная за годы, начала рваться наружу. Этот вечный контроль, вечное ожидание от меня чего-то идеального — к чёрту! К чёрту правильность, к чёрту этикет и нормы! Что с того, что «так нельзя», что кто-то осудит? В этот момент меня не волновало ничьё мнение. Хочу дышать полной грудью, хочу делать то, что чувствую, а не то, что «правильно».

— Боже, я так давно ее не ела, ты будешь? — поинтересовалась я и протянула ему сладость.

Он посмеялся, оторвал большой кусок этой ваты и засунул себе ее в рот, из-за чего теперь мне стало смешно.

— Что смешного, маленькая? — с набитым ртом проговорил он, что звучало так, будто он шепелявит.

— У тебя на щеках она осталась, — продолжала смеяться я.

— Блять, — сказал он и начал ее оттирать.

Мы сидели на старой деревянной лавочке, окружённой шорохом опадающих листьев, и просто болтали. О чём? Да обо всём и ни о чём одновременно. Мы перескакивали с темы на тему, как дети, гоняющиеся за мячом — от воспоминаний о школе до планов на будущее, от смешных случаев с друзьями до каких-то случайных, на первый взгляд, глупостей. Разговоры текли легко, непринуждённо, будто тёплый ручей между камней. Мне так не хватало этого — таких простых, настоящих моментов. С ним я могла быть собой. Каждый раз, когда мы болтали вот так, время летело очень быстро.

Я закончила есть сладкую вату и почувствовала, как липкие остатки сахара покрывают мои пальцы. Вскинула взгляд на Адама, который затягивался сигаретой, и поймала его спокойный взгляд. Он снова выдохнул лёгкое облако дыма, и я, вытерев пальцы салфеткой, на секунду замерла, колеблясь. Смотрела, как дым танцует в воздухе, расползаясь облаками, и вдруг поймала себя на мысли, что, может, мне стоит попробовать?

Я никогда не думала, что захочу курить. Раньше казалось это чужим, неправильным, что ли… Но в этот момент внутри меня вдруг вспыхнуло странное чувство — это был не просто интерес, не каприз. Это было желание шагнуть через грань того, что я привыкла считать «правильным», поэтому и попросила попробовать.

— Ты уверена, малышка? — посмотрел он на меня с неким удивлением.

— Да, я просто хочу попробовать, — честно призналась я Адаму.

— Ну, хорошо, давай научу, — ласково начал говорить брат, — Берешь сигарету в губы, зажимаешь ее, поджигаешь кончик сигареты, и втягиваешь в себя, раскуривая.

Я закурила, глубоко затянувшись. Дым обжёг горло, и я закашлялась, сморщившись от горечи, но в этот момент мне было всё равно.

— Видимо тебе хватит, — сказал Адам, забирая у меня из рук сигарету.

— Нет, подожди, дай еще разок попробую, — запротестовала я.

Адам посмеялся, но отдал мне сигарету. Пусть горчит, пусть тяжело. Это мой выбор. Это мой момент, когда я больше не должна быть правильной.

Мне нравились такие вечера. Когда мир будто замедлялся, и всё вокруг становилось тише. В такие моменты всё казалось проще — даже самые запутанные мысли и тревоги отступали на задний план. Мы могли просто сидеть, болтать о мелочах или даже молчать — в этом не было неловкости.

Он знал про планы отца на меня. Знал и пытался что-то изменить, пытался убедить его, что у меня должна быть свобода выбора, но у отца было своё видение, железная воля, от которой не убежать. Он словно строил вокруг меня невидимые стены — стены ожиданий и обязанностей, которые он считал правильными. И чем больше я пыталась сделать шаг в сторону, тем плотнее они становились. Адам, конечно, это чувствовал. Он понимал меня, как никто другой. И, хоть и не мог изменить отца, сейчас он позволял мне многое, будто зная, что мне нужно хотя бы немного пространства для дыхания.

Мы редко касались этой темы. Каждый раз, когда разговор начинал к ней подходить, Адам умело обходил её стороной. Он не хотел давить на меня, не хотел заставлять вновь думать о том, что гнетёт. Вместо этого он дарил мне эти моменты счастья и веселья.

Я хотела рассказать ему о универе, о том, как проходят мои будни. Как тяжело иногда приходится сдерживать себя, чтобы не сорваться, чтобы не показать слабость или гнев. Но я хотела это рассказать не жалуясь, а просто — поделиться, почувствовать, что меня слышат. Я уже открыла рот, собираясь начать, как вдруг пронзительный звонок телефона разорвал тишину. Его телефон. Этот звук сразу выдернул нас из нашего маленького мира, напоминая, что есть и другой.

Адам взглянул на экран и тихо выдохнул, словно в этом звонке было что-то, чего он ожидал, но хотел избежать. Я заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали телефон, и он, неохотно кивнул мне.

— Посиди тут, ща я поговорю и вернусь к тебе, — принимая вызов и отходя подальше, проговорил мой брат.

Я лишь услышала, как он здоровается с кем-то.

Спустя несколько минут он вернулся, но что-то изменилось. Он больше не был тем весёлым и спокойным Адамом, с которым я только что болтала на лавочке. Его взгляд потемнел, лицо застыло в напряжённой маске, а лёгкость в его движениях исчезла, словно что-то тягучее