Я нервно повела плечом.

— Насчет «не беспокоиться» я сомневаюсь. Сергей, как оказалось, гнилой человек. Я уверена, он еще попьет моей крови в судах и не только.

— Если он начнет проявлять излишнюю резвость, я найду способ его утихомирить, — Горский хитро прищурился.

Повисла тишина. Я во все глаза смотрела на Горского, и до меня окончательно дошло: он читал каждую его переписку, знал каждое слово, каждое оправдание… и все подробности его интрижки.

— Да, и еще кое-что, — он произнес это как бы невзначай. Его голос стал тише, приобретая глубокий, вибрирующий оттенок, который заставил меня невольно затаить дыхание. — Вы выполните одну мою небольшую просьбу… личного характера. Это касается мероприятия в Озерном.

Я поняла, что это был не вопрос.

Он сделал паузу и придвинулся ко мне ближе. В этой тишине отчетливо слышался стук моего сердца и я невольно напряглась.

— Но мы обсудим это ближе к делу, а сейчас предлагаю выпить за наши общие планы и приближающийся триумф, — он поднял свой бокал, вынуждая меня сделать то же самое.

Глава 13

Несмотря на все мои попытки тактично отказаться от предложения подвезти меня, Горский остался непреклонен. У него была редкая манера не слышать возражений. Причем делал он это не грубо, а со спокойной, граничащей с абсолютной властью уверенностью, перед которой любые споры казались заранее проигранными.

Весь этот вечер оставил после себя чувство растерянности. Вероятно, виной тому была его энергетика. Густая, почти осязаемая, она заполняла всё пространство вокруг, вытесняя кислород. Рядом с ним невольно начинаешь тушеваться, контролировать каждое мимолетное движение и слово. Горский подавлял своей внушительностью даже тогда, когда просто молчал. И всё же, прокручивая в голове нашу встречу, я считала, что все прошло вполне достойно.

Откинувшись на мягкое кожаное сиденье его автомобиля, я наблюдала, как огни вечернего города сливаются в длинные золотистые нити. Всю дорогу мы молчали, и я была искренне благодарна мужчине за эту тишину. Он словно тонко чувствовал, что все мои ресурсы сейчас уходят на «переваривание» нашей встречи.

Разговор, вопреки моим опасениям, прошел продуктивно, а предложение помощи с адвокатом и вовсе стало неожиданным козырем. Но в глубине души всё еще копошились сомнения. Стоило ли принимать такую щедрость? Глядя на пролетающие мимо витрины, я несколько раз порывалась сказать, что справлюсь сама, но вовремя одергивала себя. Это было бы верхом глупости. Да, услуги юриста «уровня Горского» наверняка стоили целое состояние, но если мне не хватит, то в крайнем случае займу у Таши или обращусь к родителям. Хотя последний вариант казался мне крайним шагом.

Мысль о родителях болезненным уколом отозвалась в сердце. Они прожили в браке больше тридцати лет. Можно сказать целую жизнь, наполненную тем самым тихим теплом, где никогда не было места вранью или уверткам. Я не могла припомнить ни одной их по-настоящему крупной ссоры. Папа всегда относился к маминым капризам и «заскокам» с безграничным, почти святым терпением. Он часто повторял, что его главная задача — видеть её счастливой, и ради этого он готов поддержать любое её начинание.

В памяти некстати всплыл день, когда я впервые привела Сергея в их дом. Папа тогда принял его с явной настороженностью, хоть и мастерски скрывал это за безупречной вежливостью и учтивостью. А маму и вовсе передернуло от его манер. Прямо за праздничным обедом, среди фамильного фарфора и накрахмаленных салфеток, Сергей бесцеремонно и громко высморкался, не выказав ни тени смущения. Тогда, ослепленная чувствами, я списала это на обычное волнение и простоту характера. Но теперь, глядя на ситуацию сквозь призму измены и воровства, я понимала: это был первый отчетливый звоночек. Он никогда не думал о чувствах окружающих. Его просто это не волновало.

Машина плавно затормозила у моего подъезда, едва слышно зашуршав шинами по асфальту. В тусклом свете уличных фонарей салон автомобиля казался слишком закрытым. Отрезанным от всего остального мира пространством. Я потянулась к ручке двери, но на мгновение замешкалась. Горский смотрел на меня пристально, почти осязаемо.

— Благодарю, что подвезли, Роберт Тимурович, — произнесла я, стараясь, чтобы мой тон оставался в рамках деловой вежливости. — И спасибо за помощь…

Горский не спешил отвечать. Он сидел, расслабленно откинувшись на сиденье. Его пальцы медленно постукивали по рулю. В полумраке его глаза казались темно-синими, почти черными.

— Не стоит благодарности, Ксения, — мягко сказал он. — Надеюсь, вы не против опустить отчества в нашем с вами общении? Раз уж мы союзники в этой маленькой войне…

Я на секунду опешила.

— Хорошо… — я едва заметно кивнула, хотя и понимала, что для меня это было словно нарушение невидимой границы, дистанцировавшей меня от этого мужчины.

— Вот и отлично, — на его губах заиграла едва уловимая, довольная улыбка. — Мы с вами договорились, что у нас общие цели, а значит, я подстрахую вас на этом пути. Отдыхайте. Я позвоню вам завтра и сообщу о времени встречи с адвокатом.

— Хорошо, доброй ночи, Роберт, — ответила я, выходя из машины и чувствуя, как щеки обдает прохладным ночным воздухом.

Я закрыла дверцу и направилась к подъезду. Горский не уезжал, ждал, пока я скроюсь за дверью, и этот жест — то ли подчеркнутая забота, то ли тотальный контроль — заставил меня невольно прибавить шагу. Только когда замок на входе глухо щелкнул, я услышала, как мощный двигатель его автомобиля взревел и звук плавно растаял в тишине спящего двора.

Я осталась одна в пустом холле, лицом к лицу со своей новой реальностью, где у меня больше не было мужа, но зато появился неоднозначный союзник.

Таша, как и обещала, не спала и ждала меня. Стоило мне только зайти в квартиру, как она накинулась на меня с расспросами.

— Ну, не томи! Как всё прошло? — Таша выскочила в прихожую. На ней была моя старая пижама, а в руках она сжимала кружку с чаем, который чуть не расплескала, пока неслась меня встретить.

Она окинула меня внимательным взглядом, сканируя каждую деталь: от растрепавшихся на ветру волос до выражения глаз. Я молча стянула туфли и прислонилась спиной к прохладной стене, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

— Ксюш, ты какая-то пришибленная. Он что,