Я снова смотрю в окно гостиной и вижу ковер звездного неба. Хочется выйти на улицу. Я беру рюкзак и иду исследовать место, где я ОДНА проведу ближайшие тридцать дней.

Город пуст. Я прохожу мимо сцены, которую видела по дороге сюда, ― там никого нет. Подростки исчезли. Я плохо представляю, куда идти дальше и что делать. Пока мне на глаза не попадается магазин. На вывеске написано: «СЕНЬОР ФАСОЛЬ, 24 часа». Как в таком маленьком городке может быть супермаркет, названный в честь фасоли, да еще и открытый всю ночь? Это полный абсурд, но вывеска меня радует.

Я набираю целую кучу пакетиков арахиса, снеки, хлеб, молоко и масло. Когда я подхожу к кассе, ко мне обращается женщина, одетая как восьмидесятилетняя старуха, хотя на самом деле ей около тридцати:

– Лола! Это же ты? Когда мне сказали, я не поверила. Сколько тебе сейчас лет, детка?

Откуда эта женщина меня знает? Чтобы не показаться грубой, я отвечаю:

– Пятнадцать.

Она неодобрительно качает головой и начинает нудить:

– И как это родители позволили тебе приехать на каникулы к твоему бестолковому дяде? Он не может позаботиться даже о кошках! Однажды он оставил этих бедняжек без еды.

Кассир пытается прервать наш разговор:

– Вы дали тридцать пять крузейро, сеньора Карлота. Их нужно положить на счет?

Но женщина продолжает рассказывать о кошках с фермы. С каких это пор у моего дяди появились кошки?

– Бедные животные исхудали и ослабели, а потом убежали ко мне. Тебе не страшно на ферме? Твой дядя столько путешествует, все время в разъездах и…

Кассир снова пытается спасти меня:

– У нас безопасно, правда же, сеньора Карлота? Здесь за все время случилась только одна кража ― шесть лет назад кто-то похитил у сеньора Тотó садовую фигурку лягушки, и произошло это шесть лет назад. Запла́тите сейчас, или записать на ваш счет?

Женщина фыркает, не отвечает и уходит, даже не попрощавшись. Этим, видимо, она хотела сказать, чтобы кассир записал покупку на ее счет. Наконец подходит моя очередь, я смотрю на кассира, желая поблагодарить: его великодушие и здравомыслие спасли меня от этого разговора. Но кто этот кассир? Это он. Он. Парень, чья улыбка заставляет время остановиться. Парень, который стоял у меня на пути, увидел меня в мокрой одежде и все такое. В одежде, которая просвечивала. И что же я делаю? Я, самый взрослый и воспитанный человек на свете, самоочищающаяся духовка, которой могла бы гордиться любая мать подростка? Инстинктивно я хватаю пакетик арахиса, оставляю остальные продукты на прилавке и… бросаюсь бежать. Я снова убегаю.

Зорайде и кошки

Сцена на площади показалась неплохим укрытием. По сути, это было единственное убежище, которое удалось найти. Я сижу на ступеньках и думаю, как странно влияет на меня этот парень. Кажется, мне стыдно. Стыдно за то, что он увидел меня, промокшую до нитки. Стыдно за то, что я убежала в первый раз, а потом убежала из супермаркета во второй раз. Пока я сижу, занятая этими мыслями и неспособная прийти ни к какому выводу, он снова появляется. Нагруженный пакетами с едой, он едет по главной улице на мопеде ― это как велосипед, только с мотором. Я прячусь за сценой, хотя она просматривается со всех сторон. Когда мопед поворачивает за угол, я встаю и поспешно ухожу. Сегодня я больше не готова общаться с этим парнем. Мой запас безумных реакций иссяк.

Я выхожу на грунтовую дорогу, которая, должно быть, ведет на ферму. Ускоряю шаг, потому что хочу поскорее попасть домой и съесть пакетик арахиса. Хочу есть арахис и думать, какие умные слова я могла бы сказать этому парню вместо того, чтобы убегать. Вдруг грунтовая дорога начинает казаться мне незнакомой, не такой, как та, по которой я раньше шла. Я настораживаюсь, но продолжаю идти. Чтобы успокоиться, прибегаю к своему обычному решению в ситуациях, когда чувствую себя неуверенно. Достаю из рюкзака плеер и слушаю голос отца.

* * *

«Засыпай, потушен свет».

«Еще раз, пап!»

«Ты уже много раз просила “еще раз”».

«Еще раз!»

«Нет. Теперь Желуденок выучит новое слово. Самое красивое слово на свете… ПОПА!»

«Опа».

«ПОПА. Попробуй еще раз, Желуденок. Оно должно получиться круглым, ПОПА – это круглое слово. ПО-ПА».

«Попа. Опа. ПО-О-ОПА-А-А!»

* * *

Этот странный разговор тоже есть на кассете. Папа учит меня важным словам. Он называет меня Лоленок-Желуденок. Мне нравится слушать, как мой детский голос пытается выговорить самое круглое слово на свете. Так я забавляюсь и иду все быстрее и быстрее, и вдруг кто-то кладет руку мне на плечо. Я вздрагиваю. И от неожиданности роняю рюкзак на землю.

– Извини, Лола, я не хотела тебя напугать. Просто ферма твоего дяди находится в другой стороне. А это дорога на карьер.

К этому моменту я уже свыклась с мыслью, что все жители города знают мое имя и всю родословную моей семьи. Рядом со мной стоит та девушка, за которой бежали кошки. Волосы у нее заплетены в косички, она смотрит на меня большими, очень выразительными глазами. Ее взгляд буквально светится заботой. Я поднимаю рюкзак и отвечаю:

– Все в порядке. Это моя первая ночь здесь, я пока плохо знаю дорогу.

Девушка разворачивается и идет в противоположную сторону.

– Ферма Маркуса Крокодила в той стороне. У тебя классный дядя. Пойдем, я тебя провожу.

Меня не очень вдохновляет ее предложение: я что, сама не способна найти дорогу? Но я улыбаюсь как можно естественнее и стараюсь не показаться невежливой.

– Не стоит. Я сама дойду.

– Стоит. Я люблю гулять. А ты что любишь?

– Я люблю плавать.

Она задумывается. Теперь мы идем в тишине, как старые друзья. Кошки бредут за нами. Я делаю вид, что это абсолютно естественно, когда за тобой следует стая животных. В большом городе так приходится поступать каждый день. Вдруг лицо моей новой подруги ― обладательницы копны косичек, кошачьей царицы и повелительницы грунтовых дорог – озаряется выражением полного счастья, и она сообщает мне еще более радостную новость:

– В муниципальном бассейне есть команда по плаванию. Они никогда ничего не выигрывали, но все в городе очень гордятся ими. Здесь, в Салту-Бониту, к плаванию относятся очень серьезно. Сходи туда ― может, Эрику разрешит тебе тренироваться вместе с девочками?

– Эрику ― это тренер? Да, неплохая идея. Может быть.

Мы идем