Эта неделя была похожа на ад.

Почему?

Потому что вставать было больно – внизу живота все тянуло. Казалось, кишечник абсолютно не работает. Я плакала оттого, что спазмы были такие, что звезды перед глазами, а Валера брал меня, подтягивал, сажал к себе на колени так, чтобы я свернулась в комок. Накидывал мне на ноги плед и сидел, укачивал, поглаживая по спине. А ещё сам таскал в ванную.

И когда он оказывался рядом, я кричала:

– Пошёл вон. Я не хочу, чтобы ты меня трогал.

Мне просто было стыдно. От меня пахло медикаментами, наверное, потом, кровью, скорее всего. А он намыливал ладони и, перехватив меня, растирал пену по коже.

– Я ненавижу тебя. Ненавижу. Чтоб ты остался со своей Адой. Чтобы никогда больше не притрагивался, и я тебя не видела.

Перелёт был ещё через пять дней, потому что мне хотелось, чтобы все до конца зажило и оперирующий хирург подтвердил, что мы можем возвращаться.

Валера заселился со мной в номер.

А потом я услышала короткий телефонный разговор.

– Нет, её прооперировали. Рит, я никуда не уеду. Я вообще никуда не уеду. Я навсегда останусь с ней. Да, мы прилетим вместе. Рит, все будет хорошо. Я обещаю.

– Ах ты, стукач херов! – Зло произнесла я, залетая к нему в ванну и замахиваясь на него полотенцем.

От резких движений мне показалось, что швы разойдутся. Я закусила губы и тяжело задышала. Валера перехватил меня. Потянул на себя так, чтобы я расслабилась.

– А ты нормальная? Ехала убирать опухоль с кишечника. Ты нормальная вообще? Ты хотя бы понимаешь, что это не происходит по щелчку пальцев?

– Да, я понимаю. Ещё будет, скорее всего, какая-нибудь терапия. Я облысею. Стану беззубой, корявой. Уже не будет того огнища и пожарища от твоей Маши. С ней ты не сможешь шутить про то, что утро не задалось, если встала не с того лица. Это будет другая жизнь, пропитанная навечно медикаментами. Ещё непонятно, что будет дальше.

Я злилась на себя и на него.

А Валера меня прижимал к себе и пыхтел в ухо.

– Дура. Самая дурная дура, которая только может быть. Ты что, реально считаешь, что все это важно? Ни черта, Маш, не важно. Кроме того, что я заживо сгнию, если с тобой что-то случится. Ни черта, Маш, не важно. Я с тобой хочу быть. Без разницы в каком статусе. Без разницы в качестве кого. Буду другом, нянькой, братом. Мне плевать. Как ты этого не понимаешь. Я два года вынашивал в себе эти слова. Я два года оставался в стороне, потому что понимал, что только так правильно. Потому что по-другому быть не может, не подпустишь никогда. И ты меня сейчас хочешь напугать какими-то броскими словами о том, что так, как раньше, не будет? Да и плевать! Плевать на все. Только чтобы ты жива была. Только чтобы я мог услышать от дочери: “мама сегодня собралась в ресторан, забрала Ромку”. Мне плевать, понимаешь?

Я была обессилена. Я была высосана, морально истощена. Мне было страшно.

Но когда ночью Валера обнял меня со спины, как он это делал раньше, оказалось вдруг, что страху возле меня не место.

– С тобой буду. С тобой одной буду всегда. Как бы плохо или хорошо ни было, с тобой буду я, Машуль. С тобой буду. Только чтоб дышать тобой. Только чтоб быть с тобой. И все остальное не важно. С тобой одной буду. Для тебя одной буду.

Да, страхам место было возле меня, когда тот человек, который всю жизнь был рядом, вдруг оказывается невозможно близко, прям под кожей. В момент, когда кажется, что жизнь кончилась.

– Скажи, пожалуйста, ещё что-нибудь. – Дрожащим голосом попросила я, прижимая его ладонь к себе, к груди, как раньше делала, как вместо подушки, будто бы обнимала.

– Люблю тебя: дурную, сумасбродную, вредную. Всякую люблю. Но самое главное, самое важное – надо, чтоб ты жива была.

Эпилог.

Валера.

Ещё два года спустя.

– Половник положи, – медленно произнёс я с интонацией какого-то уголовника из фильмов девяностых. – Половник положи, я сказал.

Ну какой тут положить половник, когда у Маши в глазах огонь бесновался.

Я дёрнулся первым. Постарался вылететь за дверь кухни, но, к сожалению, что-то, по-моему, даже капли борща попали мне за шиворот.

– Половник положить! – Зазвенел её голос в тишине квартиры. – А ничего больше тебе не надо положить? На шею, например, большой и толстый?

– Маша, не ругайся! – Крикнул я, стараясь скрыться в нашей спальне. – Не ругайся!

– Ты что, офонарел? Щупальца свои тут протянул! Шмотки свои тут он кусками перевозит! Думаешь, я не замечаю, что у меня в ванной появились твои станки, потом гели для душа? Ты что думаешь, я слепая? Я, конечно, после операции, но я не слепая, Валера! – Рявкнула мне вслед и потом дёрнула на себя дверь спальни.

Я удобно разместился на кровати в самом центре, чтобы никуда не могла меня сдвинуть.

– Хорошо, ты не слепая. Это большой плюс.

– Ты что, чокнулся? Я не буду с тобой жить!

– Ну нравится, не нравится – спи, моя красавица. – Фыркнув, произнёс я и закинул руки за голову.

Маша, зарычав, дёрнулась ко мне. Хотела, видимо, задушить, но, передумав, пожала плечами.

– А впрочем, сам скоро уйдёшь. Тебя все равно ненадолго хватает.

А вот это было больно!

Я медленно повернул голову к Маше и вздохнул:

– Опять.

– Да не опять, а основа, Третьяков! Не думай, что ты совершил какой-то большой поступок.

Да не совершил я никакой большой поступок – я просто был рядом, когда вернулись из Германии. Когда здесь началась лучевая терапия. Когда Машка блевала. Не столько даже от неё, сколько от медикаментов. Когда пришлось волосы подрезать.

Все время я был рядом, и не сделал я ничего необычного или сверхсильного – я просто был со своей женой.

И никакой другой мне не нужно было.

Я был с ней, потому что я этого хотел. Я был, потому что был нужен.

И никаких подвигов я не совершал.

Хотя кто-то скажет, что находиться пару лет с человеком, который заболел, – это безумный труд. Нет, для меня было счастьем, что Маша хотя бы таким образом позволила быть рядом.

Я убаюкивал её, чтобы она не