– Ты ничего не помнишь, но помнишь ее… А меня – нет.

Верно, Джаспер, верно. Я не ожидала такого подвоха.

– Невролог сказал, что амнезия обычно затрагивает кратковременную память… Что ты готовишь? Выглядит очень вкусно!

Или искусство отвлекать внимание и менять тему. Я все-таки должна быть осторожней в том, что говорю.

Джаспер молча наполняет наши тарелки, и я, пользуясь случаем, рассказываю ему про остаток моего дня.

– Сегодня на радио я встретила Флоранс Форести! Если бы ты знал, какая она славная. И такая веселая. Я чуть не умерла от смеха. Я непременно должна рассказать об этом Одри, она ее фанатка.

– Одри?

Теперь я хочу только одного – подавиться пенне а-ля Джаспер.

– Да, Одри, одна… одна стажерка, которая с нами работает. Она… Ее сегодня не было. Но Эмма сказала мне, что она фанатка. Так что надо будет ей рассказать. А ты, как прошел твой день? Оправдывал убийц?

– Я адвокат по налоговому праву, Максин.

Кажется, надо сосредоточиться на тарелке, так будет лучше.

После ужина я устраиваюсь на диване, пока Джаспер убирает со стола и моет посуду. Он отказался от моей помощи, а я не настаивала. На кофейном столике по-прежнему лежит альбом с фотографиями, который я листала два дня назад. Я беру его, чтобы снова посмотреть свадебные фотографии. Вот почему мне не пришло в голову, что Муна еще жива. Ее нет ни на одном снимке. Как обычно. Она всегда наотрез отказывалась фотографироваться.

– Вот, милая, я приготовил чай, – обрывает мои размышления Джаспер, протягивая мне дымящуюся кружку.

– О, спасибо, то, что надо.

Не стоит говорить ему, что я терпеть не могу травяные чаи, это будет слишком для одного вечера. Я подношу чашку к губам. М-м-м, горячая жидкость, с легким ароматом. Райское наслаждение. Жизнь бы отдала за моккачино.

– Джаспер?

– Да?

– Я тут подумала… Позавчера, когда я сказала, что хочу тебе что-то сообщить. Ты как-то странно отреагировал. Ты спросил, не беременна ли я, скажем, слегка агрессивным тоном.

– Да, извини, я не должен был так реагировать. Но ты же знаешь…

– Проблема в том, что не знаю, Джаспер.

Он резко встает с дивана и принимается вытирать несуществующую пыль с одной из рамок.

– Я не хочу детей, Максин. Я не знаю, распространяется на это твоя амнезия или нет, но я от тебя этого никогда не скрывал. Когда мы решили пожениться, между нами все было ясно. Только мы двое. Никаких детей. И ты согласилась. То есть была согласна…

– Но почему? Я хочу сказать, мы, кажется, счастливы, и проблем с деньгами у нас нет. Ребенок сделал бы нас семьей, и я уверена, что…

– Семьей? Я не уверен, что мой отец задавался такими вопросами, когда бил меня, потому что я слишком громко себя вел, играя в гостиной, или когда запирал меня в чулане в наказание. У нас с тобой были разные семьи, Максин, это ты, кажется, тоже забыла.

Мне не по себе, я не уверена, что найду нужные слова, поэтому просто встаю и прижимаюсь к нему. Несколько минут мы молча сидим, обнявшись.

– Я… Я не хочу стать таким, как он, Максин. Никогда.

Я поднимаю на него глаза и вижу, что он ушел в свои мучительные воспоминания.

Джаспер давно уснул, а я все думаю о том, что он мне рассказал. Ему было явно больно снова вспоминать детство, о котором он мне, очевидно, уже не раз говорил. Но мне нужно было понять, с чем связан его категорический отказ от отцовства. Образ его отца, ломающего один за другим все его сооружения из лего, не выходит у меня из головы. Он должен был смотреть, не плача и не произнося ни единого слова, потому что иначе отец ломал другие его игрушки, те, которые он не смог бы починить.

Кончилось тем, что он перестал строить, просто играл с отдельными кирпичиками, а потом вообще перестал играть.

Так он жил до четырнадцати лет. Иногда бывало несколько недель передышки, когда мальчик надеялся, что отец изменился и, может быть, полюбил его. Мать в конце концов нашла в себе силы уйти от мужа. Однажды ночью она разбудила сына, и они отправились в приют для жертв домашнего насилия. Он даже ничего не смог взять с собой, кроме красного кирпичика лего, без которого не мог заснуть, хотя был уже взрослым.

Они с матерью жили по разным приютам до тех пор, пока она снова не поверила в себя. Тогда они уехали в маленький городок в провинции, подальше оттуда, где Джаспер вырос.

Он поклялся, что у него никогда не будет детей. Несколько раз в ходе нашего разговора Джаспер повторял, что предупредил меня с самого начала, что я была согласна и из любви к нему тоже отказалась от перспективы иметь детей. Максин в этой жизни – может быть. Но я, нынешняя Максин, люблю детей; эта Максин настолько же злится на своих учеников, насколько привязана к ним, и для этой Максин такая мысль просто невыносима.

Я вспоминаю Инес, как она заразительно смеется, как утыкается мне в шею, когда я беру ее на руки, и как каждый раз при этом меня захлестывает волна нежности. А ведь она даже не моя дочь.

Джаспер беспокойно мечется во сне, и я понимаю, что бессмысленно даже пытаться заставить его передумать.

Я вспоминаю свое решение после «Блюз-паба»: смотреть вперед, принять эту новую жизнь как шанс.

Значит, нет альтернативы, нет никакой лазейки, это будет жизнь без детей. Мне остается лишь принять ее.

Глава 32

Я не удивлена, проснувшись на следующее утро одна в нашей постели. Сквозь сон я слышала, как Джаспер встал около пяти и хлопнул дверью через полчаса. Жаль, что ему пришлось снова рассказывать мне о своем отце. Все из-за этой параллельной реальности, в которую я провалилась. Несправедливо, что он потерял жену, которую знал.

Я встаю и направляюсь на кухню, чтобы приготовить себе большую чашку кофе. На барной стойке он оставил записочку. «Я люблю тебя. Не забывай об этом».

Глажу листок кончиками пальцев. У меня нет ни малейшего сомнения в искренности его чувств. И, странное дело, я точно так же не сомневаюсь, что здешняя Максин любит его. Разливающееся по телу тепло, когда он на меня смотрит, не обманывает. Я безумно люблю мужа. До такой степени, что отказалась от материнства.

Внезапно я