Хорошо бы узнать дату и начать отсчитывать дни, которые придется перетерпеть. К счастью, я не одна. Подруги мне верят. Они знают мою маму, видели, какие потрясающие торты она печет, как любит ходить со мной по магазинам…

Папа вернулся от адвоката успокоенным. Мне кажется, он хотел бы сам вести расследование, но ему нужно работать… И вообще, он в этом ничего не понимает.

Марк

17:15, я еще на работе, и мне звонят из дома. Теперь это может быть только Анаис. Флориан у Мартины, она забирает малыша из школы, кормит полдником, помогает делать уроки и занимается им до 19:00. О таком распорядке мы договорились на этой неделе: бывшая няня наших детей, приходившая только по вторникам в конце дня, чтобы моя жена могла сходить в бассейн, вернулась из «запаса» на службу. Требовалось смягчить отсутствие Катрин, и я не могу рассчитывать исключительно и только на Жозетту. Она живет в Ла Флот-ан-Ре и приезжает по средам. Мартина добросовестная, милая и компетентная, она всегда придет на помощь в непредвиденных обстоятельствах… – как в прошлый понедельник, когда в наш дом явилась полиция.

Я снимаю трубку с тревогой в сердце. Моей дочери тринадцать – всего тринадцать лет! – и я в ужасе от того, что ей приходится переживать в таком юном возрасте. Вчера она призналась, что всему коллежу уже известно о задержании Катрин, а сегодня утром сказала, что не хочет туда идти, и я уступил. Подобное не в моих правилах, но я пока не составил расписания отца-одиночки с двумя детьми, чью жену обвиняют в убийстве. Я не стал спорить с дочерью: мне кажется, она сейчас вряд ли способна справиться с чувствами. Особенно в присутствии посторонних. Я, кстати, тоже, хотя стараюсь изображать уверенность и у меня, к счастью, понимающий шеф. Жан-Марк – фантастическая личность. Другие шепчутся у меня за спиной, а я изображаю слепого и глухого. Новость распространилась со скоростью пули. Я решил вести себя как ни в чем не бывало и делать свою работу безупречно, чтобы не было стыдно ни перед коллегами, ни перед собой. А еще я гордо держу голову, потому что мне нечего стыдиться. Людям известно немногое. Никто не в курсе, что моя жена мне изменяла, но ни для кого не секрет – спасибо журналистам! – что ее обвиняют в убийстве женщины, и это кажется им полным бредом. Вряд ли кто-то верит в подобное, и некоторые выражают мне поддержку и добрые чувства.

Я отвечаю.

– Папа, папа! Это ужасно! Ты должен вернуться!

Она захлебывается словами, и я едва ее понимаю. Разбираю только: соседи, граффити, стереть. Она в панике. Я пытаюсь успокоить дочь, хочу сказать, что, даже если сейчас уйду с работы, это ничего не изменит, зло уже причинено, но отвечаю: «Оставайся в доме, запрись на все замки!»

Выехав на нашу улицу, я сразу вижу ее – огромную ярко-красную надпись на стене нашего дома: УБИЙЦА. Крупные буквы словно бы истекают кровью. У меня кровь стынет в жилах. Нам придется с этим жить. С журналистами, шпионящими за каждым движением, с торчащими на нашей улице зеваками и ранящими душу оскорблениями. Я разрываюсь между яростью на скорый на суждения мир и нелепым чувством вины. Я не сделал ничего плохого – как и Катрин! – но мне стыдно перед детьми, которых не могу защитить. Кто мог сделать эту надпись? Да кто угодно: член семьи жертвы, обычный читатель газеты, уподобившийся судье, завистливый сосед, пользующийся нашей уязвимостью, чтобы плюнуть ядом. Кто угодно… Спрашиваю себя, как убрать граффити и сколько времени пройдет, прежде чем появится следующая надпись. Говорящая надпись, любезно указывающая наш адрес: «Здесь живет женщина, убившая несчастную Беатрис Лансье… Не стесняйтесь осудить их». Автор граффити считает, что нам должно быть стыдно за Катрин и за то, что мы ее семья. Она ужасно поступила, и родные должны платить высокую цену наравне с предполагаемой убийцей. Возможно, человек намекает, что нам больше нечего здесь делать, что нам не рады. Он намекает, что мы должны нести если не крест, то бремя вины. Все трое.

Жозетта

Я приехала забрать детей на уикенд к себе. Им нужно проветриться, сменить обстановку. Особенно теперь, когда фасад дома изуродовала гадкая надпись, которая привлекает любопытных, как варенье – ос. Не понимаю этого низкопробного вуайеризма! Марк, разумеется, предупредил меня, но я все равно вознегодовала, увидев мерзкие жирные буквы, которые не смогли удалить ни «Керхер», ни несколько слоев краски. Флориан все время плачет, слыша, что болтают люди, и повторяет: «Мамочка ничего не сделала!» Я отвечаю: «Конечно, милый, мама ни в чем не виновата!»

Я увозила детей и чувствовала, что спасаю их из мира психов. Непонятно, как за несколько дней могла накопиться подобная агрессия. Мы перебрались по мосту на остров и сразу пошли домой, где не было ни тегов, ни журналюг, только покой, что неудивительно для этого времени года. Перед домом простиралось море, оно утешит моих внуков. Бог с ним, с магазином, покупками займется Мануэла, как всегда по средам. Ей тоже придется стать членом команды «спасателей». Туристов сейчас нет, так что все обойдется. Сейчас главное – дети. И Марк получит передышку, ему отдых совершенно необходим. Ребята для него не обуза, но он очень плохо спит последние несколько ночей… Пусть наберется сил, чтобы выдержать все, что предстоит, и не сойти с дистанции.

Анаис рассказала, что творится в коллеже, и заявила: «Не хочу туда возвращаться!» Придется обсудить проблему с Марком. Подростки бывают очень злыми друг с другом. Не хочу, чтобы у Анаис пострадала психика и упала успеваемость. Она очень хорошая ученица, но результаты, как известно, быстро ухудшаются.

Думаю я и о Катрин. Считаю дни, которые она провела в тюремной камере в Сенте. Пытаюсь представить, как она выглядит за решеткой в темной камере, одна, всеми покинутая и отчаявшаяся. Нам до сих пор не дали свидания, она даже не имеет права нам позвонить. Мало времени прошло. Слишком рано! Пенитенциарный советник, которому позвонил Марк, сказал, что придется ждать еще три недели. Невозможно! Флориан требует мамочку, бедный малыш. Катрин всегда была рядом, но придется научиться жить без нее. Какое-то время… Марк все еще читает ему на ночь, но в некоторых других