Пусть не достают меня, не изводят. Я так и сказала, объяснила, что происходит, но мне велели успокоиться. Я попросилась в медкабинет и провела там остаток утра.

Итог дня нулевой. Я почти ничего не делала на занятиях. Флавия смотрела на меня с сочувствием, только она ведет себя по-человечески. Ну и еще Жюстина.

Сегодня вечером мы с папой поговорили спокойнее, чем вчера. Я спросила, почему мы не переезжаем из Ла-Рошели. Нет, ну правда, почему? Город суперский, но жить тут невозможно. Совсем… В коллеже все просто ужасно, нашу фамилию треплют, на доме пишут гадости (одну наполовину стерли, но это ненадолго)… Почему бы нам не переселиться? Папа тяжело вздохнул. Ответил: «Это невозможно, наша жизнь здесь, я не могу оставить работу, и от мамы далеко уезжать нельзя… А бабуля Жо?» Короче, мы здесь застряли. Как узники. Как мама. Ладно, согласна. Хоть и не совсем как мама: мы хотя бы небо над головой видим. Она в тюрьме уже неделю, это самая долгая неделя моей жизни. Я думаю о маме, она наверняка угнетена посильнее меня. Как она там живет, что ест, спит ли, общается с людьми или нет? Мы с Фло и бабулей написали ей в воскресенье письмо. Пока не дают свидания, будем общаться так. Остается надеяться, что оно быстро дойдет и порадует маму. Я толком не знала, о чем писать. Думала начать так: «Надеюсь, у тебя все в порядке…» – потом решила, что это до ужаса глупо, ведь ответ неизвестен. Оказывается, сочинять письма – нелегкая работа, тем более когда рассказывать нечего: в коллеже проблемы, дом испоганили, занятия я прогуляла – и ничего приятного. Огорчать маму не хотелось, и я прикинулась, что все в порядке, что гуляла под дождем, а солнце пригревает (даже это может ее расстроить в заточении), что в театральном ателье дела идут хорошо, что мы с бабулей в субботу гуляли по болотам рядом с Луа… Я написала, что нам ее не хватает, потому что это правда и ей будет приятно. Я не призналась, что в доме стало слишком тихо, что мы питаемся консервированными и замороженными продуктами, а Фло плачет каждый вечер… Маме не нужно всего этого знать. Закончила я, как обычно, фразой: «Я тебя люблю». А в постскриптуме добавила: «Уверена, ты ничего не сделала и скоро выйдешь на свободу». Все.

Марк

Я пришел тайком от всех. Взял отгул на утро, никому не рассказал о своем плане. Припарковался недалеко от церкви Святого Николая. Надел шапку и толстый шарф, они не только спасали от сухого мороза, но и обеспечивали хорошую маскировку. Не знаю, рисковал я или нет, мог кто-нибудь узнать меня, но решил подстраховаться. Толпа собралась впечатляющая.

Я жду и не понимаю, зачем все это затеял и что тут делаю. В моем поведении присутствовал элемент гнилого вуайеризма и неуместного любопытства. Да, я хотел их увидеть и даже себе не смог бы объяснить для чего. Посмотреть, что он собой представляет, взглянуть на детей, на всю семью. Я не собирался глазеть на плачущих людей, мне хотелось увидеть жертв убийцы, ведь все эти разбитые горем люди тоже пострадали. А еще я намеревался убедиться, что эта женщина существовала, а сейчас лежит в гробу, ее оплакивают близкие, что вся семья и друзья надели траур. Возможно, я ошибаюсь и у меня разыгралось воображение, но очертания реальности кажутся расплывчатыми, как все это темное дело.

Итак, они существуют. Отец и детишки в черном. А также все окружающие. Я их вижу. И говорю себе – без тени сомнения: «Катрин не могла разрушить все эти жизни, причинить столько горя». Исключено. Она никогда не напала бы на женщину и целую семью. Эта мысль меня почти бодрит.

Не Кэт уложила женщину в гроб, но, глядя на убитого горем мужчину, я думаю, что, возможно, виноват и не он.

Но тогда кто? Что за хищник напал на Беатрис Лансье? Какой монстр связал ее, накачал наркотиками, зарезал и бросил в болотистых зарослях?

Натали

Я думаю о них. Они далеко, как и раньше, но иначе.

Я думаю о них, но без нее.

Я думаю в основном о ней.

Раньше мы перезванивались каждый день. Даже без всякого дела. Просто так. Между нами десять лет разницы, но со временем она перестала иметь значение. Между нами не было секретов, мы знали друг о друге все. Теперь она за решеткой, и общение прервалось. Но не связь. Мне известны даже ее чувства. Понимаю, это очень самонадеянно: никто не может знать, как живется, спится, естся в тюрьме, не пережив этого. А я могу. И мне страшно. Иногда во рту появляется металлический вкус.

Я чувствую ее страх. А еще боюсь того, что знаю. Так боятся обладатели эксклюзивной информации. Я знала о Жиле. О ее чувствах к этому мужчине. Знала о всепоглощающей страсти, которая довела сестру до безумия. Знала, в каком состоянии она была, когда он ее бросил. Знала о желании отомстить. Знала, но не верила до конца. Преуменьшала серьезность ситуации. Кто поверит, что родная сестра способна на подобное?

Когда мама сообщила о задержании Катрин, я едва не воскликнула: «Нет! Она не могла осуществить свой план… Каким бы он ни был!» Но сделала это.

Так я и думаю. Одна из всей семьи. Это очень странно, ведь я, как и все вокруг, считаю ее неспособной на подобное. И тем не менее… Факты – упрямая вещь. Случайности исключены. Убила она. Я это знаю. Только я. Я люблю мою старшую сестру, хочу ее защитить и ничего никому не скажу.

Марк

Звонок из коллежа. Вот уж чего я совсем не хочу, так это чтобы подобное стало системой. Что еще натворила Анаис? Утром я сам отвез ее, она на занятиях, вроде, можно успокоиться. Как бы не так. Женщина из комитета сообщает, что девочке удалось ускользнуть из