Затем он снова схватил меня за руку и потащил прочь. Мы двигались сквозь темноту, и каждый шаг давался ему с трудом. Милош споткнулся, его плечи ударились о стволы деревьев, а кожа становилась все бледнее, как будто сама жизнь покидала его с каждым мгновением, проведенным в этой пучине.

Я не могла на это смотреть, сердце сжималось от страха, что могу потерять его. Я пыталась поддержать его, но он, казалось, не хотел этого. Он снова схватил меня за запястье, как будто это было единственное, что держало его на плаву.

— Мы справимся, — произнесла я, стараясь вложить в эти слова всю свою решимость. Но он лишь стиснул зубы, и я поняла, что сейчас ему нужна не моя поддержка, а его собственная сила. Мы продолжали двигаться вперед, и я надеялась, что вместе сможем выбраться из этого ада.

Однако, казалось, настоящий кошмар только начинался. Милош вдруг рухнул на мокрую землю, лишенный сил. Я бросилась к нему, приподняв его голову. Его глаза были закрыты, дыхание — тяжелым. Я прорычала ему в грудь, словно пытаясь передать всю свою энергию, свою жизнь. Вдруг до меня донеслись отдаленные крики, произносящие мое имя, и это внушило мне надежду.

— Мы справимся, — повторила я полушепотом, но голос предательски дрогнул, словно я сама уже не верила своим словам. Внутри меня бушевали страх и отчаяние, но я не могла позволить себе сдаться. Подхватив Милоша, я начала тащить его к звукам, которые обещали нам спасение. Он был безумно тяжелым, и каждое движение давалось мне с трудом. Я падала на колени, пытаясь поставить его на ноги, но силы покидали и меня тоже.

Все вокруг казалось размытым, словно я находилась в тумане, из которого не было просвета. Я слышала, как волонтеры выкрикивали мое имя, их голоса звучали как эхо в пустоте. Это придавало мне немного надежды, но вместе с тем и усиливало страх.

— Слышишь, Мил? Нас ищут! — прохрипела я, стараясь вложить в слова всю свою веру. Я не могла позволить себе думать о том, что может произойти, если мы не выберемся. Я знала, что должна продолжать, что должна бороться, даже если каждый шаг давался с трудом. Внутри меня разгоралось пламя решимости, и я снова подтянула Милоша, сжимая зубы от боли и усталости. Мы не могли остановиться. Мы должны были идти вперед.

Внезапно в моем сознании раздались нежные звуки симфонии, словно мой разум пытался заглушить невыносимую боль, как будто вся реальность вокруг — это лишь театральная постановка, где мы с Милошем играем свои роли. Это был трагичный спектакль, в котором я старалась отдать все свои силы. Временами Милош вздрагивал, словно пытаясь помочь мне тащаить его, и в тот момент, когда наши имена снова пронеслись по верхушкам деревьев, я изо всех сил закричала и потянула Милоша вперед, вперед к спасению.

Скрипка продолжала играть в моей голове, и я не могла понять, была ли это музыка или просто эхо моего горя. Каждый звук, словно капля дождя, падал на мою душу, вызывая волны воспоминаний, которые накрывали меня с головой. Я пыталась сосредоточиться, но мысли путались под ногами и утопали в грязи, как осенние листья, потерявшие свою яркость. Вокруг меня все замерло, и только звук этой мелодии продолжал звучать, напоминая о том, что произошло, о том, что уже ничего нельзя изменить.

Я знала, что этот момент останется со мной навсегда, как тень, которая никогда не покинет. Он будет преследовать меня в тихие вечера и в шумные дни, когда я буду пытаться забыть. В этом безмолвии, наполненном горечью и утратой, я поняла, что иногда даже самые громкие крики остаются неуслышанными.

Полтора года спустя.

— Бруно, ко мне! Да оставь ты этих чаек! — приказывала я своему неугомонному псу, который, казалось, был одержим этой игрой. Его глаза горели азартом, а хвост вертелся, как пропеллер.

Бруно скакал по мелким камням, словно маленький вихрь, пытаясь ухватить то волны, то чайку, которая, казалось, специально дразнила его, паря над водой. Каждый раз, когда он подпрыгивал, чтобы поймать птицу, она с легкостью ускользала, оставляя его с мокрыми лапами и недоумением на мордочке.

Я не могла не улыбнуться, наблюдая за его безумными попытками. Но, несмотря на его игривость, я знала, что нам нужно двигаться дальше.

— Бруно, ко мне! — повторила я, стараясь привлечь его внимание.

Собака, наконец, остановилась, повернув голову в мою сторону. В его глазах читалось: "Но я же так весело провожу время!" Я вздохнула, понимая, что его энергия безгранична, но все же надеясь, что он услышит меня и вернется.

Сегодня на озере холодно, март, как-никак. Я надела черную толстовку Милоша, которую так и не вернула ему. Теперь она и верный Бруно навсегда будут причиной моих воспоминаний, как о человеке, которого я любила больше всего на свете.

Каждый раз, когда я надеваю эту толстовку, меня охватывает теплое чувство. Она пахнет им, и в ней есть что-то от его заботы, от его смеха, от тех момента, когда мы впервые поцеловались. Бруно, словно чувствующий мою ностальгию, подошел ближе, его хвост весело вилял, и я не могла не улыбнуться.

— Ну что, Бруно, пойдем? — спросила я, протянув руку. Он с радостным лаем подбежал ко мне, ткнулся мордой в ладонь, и я погладила его по мягкой шерсти на голове. В этот момент меня пронзило осознание: несмотря на пронизывающий холод и давящее одиночество, у меня есть он. Верный друг, который всегда рядом, в котором томится душа Милоша.

Мы продолжали свой путь по пустынному берегу, и я старалась не думать о том, что потеряла. Вместо этого я сосредоточилась на настоящем: на Бруно, который весело скакал рядом, на спокойной глади озера, отражающей серые облака, и на воспоминаниях, которые, хоть и были пропитаны горечью, все же приносили мне утешение. Эти воспоминания звучали в моей душе как мелодия скрипки — тихая, печальная и не умолкающая по сей день. Она напоминала мне, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что все вокруг разбилось на миллиарды хрустальных звезд.

Милош, я так много не успела сказать тебе, но знай — моя любовь к тебе будет жить на полотне этого озера: сегодня, завтра, всегда.

Ведь мы — два совершенно разных мира, навек сплетенных в одну симфонию.