— Дочь моя, это не путь Божий…

— Путь Божий? Ты насиловал детей и называл это путём Божьим?

— Я никогда… Я лишь наставлял их…

Стерлинг наконец нарушает молчание:

— Хватит врать, Маккензи. Они всё знают.

Священник смотрит на моего отца, потом на меня.

— Твой отец продал тебя дьяволу.

— Нет, — поправляю я. — Он пытался. Но я сама выбрала дьявола.

Маккензи умирает с чётками в горле, задыхаясь от бусин, которыми он считал свои грехи.

Ещё трое прибывают быстро. Это члены совета, владельцы бизнеса, примеры для подражания в обществе. Мы работаем с Каином в унисон, это наш свадебный танец смерти. Один держит, другой режет. Один стреляет, другой следит за дверью.

К моменту прибытия восьмого покупателя мы уже покрыты кровью.

Последний, кого я не ожидала увидеть, — миссис Барнетт, моя учительница третьего класса.

— Здравствуй, Селеста, — спокойно произносит она, оглядывая кровавое побоище. — Я всегда знала, что ты особенная.

— Ты тоже замешана?

— Кому-то нужно готовить девочек. Учить их, как себя вести, как угождать. Я специализируюсь на… обучении.

Ослепительная ярость возвращается.

Эта женщина учила меня умножению.

Читала мне сказки.

Писала в дневник о том, какая я хорошая ученица.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Разве это важно? Они уже были сломлены, когда попадали ко мне.

Я выпускаю в неё оставшиеся патроны.

Шесть выстрелов.

Она умирает мгновенно, словно я дарую ей милость, которой она не заслужила.

Наступает тишина.

Восемь тел остывают в растекающихся лужах крови. Мой отец стоит в углу, в брызгах крови, но нетронутый, весь дрожит.

— Всё кончено, — говорит он. — Ты разрушила всё. Теперь я могу уйти?

— Нет, папа. Мы только начинаем.

Каин забирает гроссбухи, фотографии, всё, что задокументировано. Мы сожжём это, но сначала мой отец должен сделать несколько звонков.

— Твои контакты в Олбани, Берлингтоне, Монреале, звони им. Скажи, что маршрут закрыт. Навсегда. Скажи, что шериф Стерлинг вышел из бизнеса.

— Они не поверят…

Каин прижимает нож к его горлу.

— Заставь их поверить.

Он делает семь звонков.

Каждый сжигает очередной мост, рушит очередное звено. Чуть позже тридцатилетняя сеть превращается в пепел.

Как и было обещано, подъезжают фургоны Талии. Девочек быстро грузят, самую младшую срочно отправляют к врачу. Они исчезнут в безопасных домах, получат новые имена, новую жизнь. Мы никогда не узнаем, что с ними станет, — так и должно быть.

Когда фургоны растворяются в темноте, остаёмся лишь мы втроём с мёртвыми.

— Теперь? — спрашивает Стерлинг. — Убьёшь меня?

— Да, — просто отвечаю я.

— Здесь? С ними?

— Нет. Ты не заслуживаешь умереть рядом со своими покупателями. Ты особенный, папа. Тебе — особое завершение.

Мы везём его туда, где всё началось, в поместье Локвудов.

На рассвете, когда мы прибываем, бледный свет пробивается сквозь деревья. Дом выглядит иначе при дневном свете, уже не зловеще, а жалко. Просто гнилой монумент амбициям злых людей.

Мы отводим его в домик смотрителя, где он хранил наследие Ричарда.

— Последние слова? — спрашиваю я.

— Я любил тебя, — говорит он. — По-своему.

— Твоя любовь была ядом. Это противоядие.

Он закрывает глаза.

— Твоя мама гордилась бы тобой.

— Моя мать сбежала. Я стою на месте.

— Сделай это быстро.

— Нет.

Я думаю о каждой девочке, которую он продал. О каждом уничтоженном детстве. О каждом отце, который стал монстром, потому что Стерлинг дал ему возможность. О каждой матери, потерявшей дочь из-за его сети.

Когда я заканчиваю, мой отец уже не похож на себя.

Он выглядит как правосудие.

Каин обнимает меня, пока я дрожу, не от ужаса, а от завершённости.

Всё кончено.

Мой отец мёртв, его сеть уничтожена, двенадцать девочек спасены.

— Наша брачная ночь, — говорю я, глядя на наши окровавленные руки.

— Никакой медовый месяц не сравнится, — соглашается он.

Мы сжигаем домик вместе с отцом внутри и со всеми уликами, кроме тех, что нужны нам для страховки. Пожар будут расследовать, но у моего отца много врагов.

«Трагический конец сложного человека», — скажут они.

К тому времени, как мы возвращаемся в домик Каина, солнце уже взошло полностью. Я всё ещё в свадебном платье Патриции, теперь оно больше красное, чем белое.

Мы просто стоим в дверях. Как муж и жена уже восемь часов, как убийцы — чуть меньше.

— Я люблю тебя, — говорю ему.

— Я тоже тебя люблю.

Заходим внутрь, чтобы смыть кровь, но оба знаем, что она никогда не исчезнет по-настоящему.

Она теперь часть нас, словно клятвы, скреплённые браком.

Наша брачная ночь закончилась, но совместная жизнь только начинается.

ГЛАВА 19

Каин

Дверь домика захлопывается за нами, звук разносится по узкому коридору, словно выстрел. Кровь стучит у меня в ушах, горячее, чем огонь, который мы оставили тлеть в домике смотрителя. Селеста прижимается ко мне, окровавленное свадебное платье оставляет пятна на её бледной коже. Эти багровые разводы не только следы сегодняшней бойни. Некоторые свежие, от недавней схватки, другие отметины, которые делают её моей так, как никогда не смогли бы клятвы.

Она дышит прерывисто, пальцами впиваясь в мою рубашку, пока я ногой толкаю дверь.

Я не трачу время впустую.

Руками грубо и требовательно сжимаю её талию, отрывая от пола. Она вскрикивает, инстинктивно обхватывая меня ногами за бёдра, кружево платья рвётся под моими пальцами.

— Каин, — шепчет она, но в этом шёпоте не просьба, а вызов.

Я впиваюсь в её губы, ощущая соль и кровь, языком настойчиво проникая внутрь, требуя всё без остатка. Она стонет в поцелуе, ногтями царапая мне спину, подстёгивая. Коридор тонет в полумраке. Лишь слабый отблеск огня из гостиной пробивается сквозь тьму, позже мы разожжём его ярче.

У стены стоит узкий консольный столик, заваленный всякой мелочью: ключи, фонарь, старые карты с охотничьих вылазок.

Подойдёт.

Тремя шагами я преодолеваю расстояние до него. Член пульсирует, напряжённый до боли. Адреналин этой ночи кипит в крови.

Её вес кажется ничтожным. Она — сочетание мягких изгибов и острых граней. Лиф платья облегает грудь, пропитанный кровью, словно вторая кожа.

Я прижимаю её спиной к столу, всем телом вдавливая в поверхность. Она выгибается, прижимаясь ко мне. Даже сквозь ткань я чувствую жар её киски.

— Чёрт, Селеста… — рычу я, голос звучит низко и хрипло.

Руками рву подол платья, задираю выше бёдер. Ткань легко поддаётся, обнажая кожу. Под платьем, как я и приказал, ничего нет.

Её киска — влажная, гладкая, распухшая от желания.

Приподнимаю её одной рукой, сметаю всё со стола. Ключи со звоном летят на пол, фонарь опрокидывается, карты разлетаются, словно испуганные птицы.

Всё это неважно.

Теперь опускаю её на чистую поверхность. Она широко