— Они поймут, что что-то не так, — вдруг произносит Стерлинг. — Покупатели всегда приезжают после того, как девочек уже доставили. Если они увидят тебя…

— Тогда ты убедишь их, что всё в порядке, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Ты лгал тридцать лет. Ещё одна ночь не должна стать проблемой.

Домик возникает из темноты, одноэтажный, уединённый, окна занавешены плотными шторами.

Сколько девочек исчезло в этом месте? Сколько так и не выбралось наружу?

Мы приехали на сорок пять минут раньше.

Идеально.

Внутри домик оказывается ещё страшнее, чем я представляла. Его переоборудовали в пункт обработки. Несколько запертых комнат, в каждой матрас, ведро и цепь, прикованная к стене. В главной комнате стол с гроссбухами, фотографиями для «рекламы» и коробкой стяжек. В дальней спальне я нахожу то, что Стерлинг приготовил для своего «особого заказа».

Комната, обставленная как для девочки-подростка: розовое постельное бельё, плюшевые игрушки, постеры с музыкантами. На кровати разложена одежда, такого же размера, что я носила в шестнадцать. Он воссоздал мою детскую спальню, ожидая, когда её займёт девочка, похожая на меня.

— Господи Иисусе, — выдыхает Каин за моей спиной.

Я беру в руки одно из платьев и узнаю его. Это то, которое я отдала на благотворительность много лет назад. Он сохранил его. Отец хранил мою одежду, чтобы нарядить в неё свою жертву.

Ярость, заполняющая меня, подобна ядерному взрыву, способному уничтожить мир. Теперь я понимаю, почему Каин убивает. Иногда насилие — единственный язык, способный выразить определённые истины.

— Селеста… — начинает Стерлинг.

Я резко разворачиваюсь к нему, пистолет Патриции уже в моей руке, хотя я и не заметила, как выхватила его.

— Ты хранил мою одежду? Ты собирался нарядить какую-то девочку в мои вещи?

— Это не… Я не хотел…

— Хватит врать! — пистолет дрожит в моей руке. — Хоть раз в своей жалкой жизни скажи правду. Ты хотел девочку, похожую на меня, потому что всегда хотел меня. Свою собственную дочь.

Его молчание — уже признание.

— Я никогда не трогал тебя, — шепчет он. — Никогда.

— Потому что я была слишком близко. Это рискованно. А незнакомая девочка, похожая на меня? Это безопасно, верно?

Каин забирает пистолет из моей дрожащей руки.

— Не сейчас. Он нам нужен ещё час.

У Стерлинга звонит телефон. Он судорожно хватает его, показывает нам экран.

— Это водители. Им нужно подтверждение, чтобы продолжить.

— Отвечай, — приказывает Каин. — Всё нормально. Ты на месте, готов принять груз.

Стерлинг отвечает, его голос звучит ровно, несмотря на пистолет у виска.

— Да, продолжайте по плану. Я здесь… Нет, изменений нет… Да, покупатели уведомлены, скоро будут, — он кладёт трубку. — Пятнадцать минут.

Мы занимаем позиции.

Каин возьмёт на себя водителей. Я сначала займусь девочками, женское присутствие может их успокоить. Стерлинг будет стоять там, где мы скажем, говорить то, что мы напишем, или умрёт ещё до приезда покупателей.

В окнах мелькают лучи фар. Два неприметных фургона, такие используют строители. Они останавливаются, из них выходят двое, один огромный и лысый, второй поменьше, с беспокойным выражением на лице. Оба вооружены.

— Стерлинг! — окликает здоровяк. — Выходи, помоги. Некоторые сучки сопротивляются.

Мой отец выходит, я следую за ним, оставаясь в тени. Сначала мужчины меня не замечают, их внимание приковано к Стерлингу, а потом к фургону.

Когда они открывают задние двери, я вижу их. Двенадцать девочек, со стяжками на руках и с кляпами во рту, некоторые без сознания, другие смотрят широко раскрытыми от ужаса глазами. Самая младшая выглядит даже младше тринадцати, возможно, ей одиннадцать, она обессилена и едва шевелится.

— Эта малышка устроила нам проблемы в Олбани, — говорит нервный. — Пришлось дважды её колоть.

Тут он замечает меня. Невесту в грязном белом платье с пистолетом в руках.

— Что за…

Каин появляется сзади, одним движением ножа вскрывает горло здоровяку. Артериальная кровь алыми брызгами окрашивает снег. Нервный мужик тянется к оружию, но я уже стреляю. Пистолет резко отдаёт в руку, пуля попадает точно в центр груди. Он падает, дёргаясь. Я стреляю ещё раз, на всякий случай.

Моё первое убийство.

Жду чувства вины, ужаса, человеческой реакции на лишение жизни.

Ничего не приходит.

Единственное, что я ощущаю, — удовлетворение.

Девочки в фургонах кричат сквозь кляпы, объятые страхом. Я опускаю пистолет, поднимаю руки.

— Мы здесь, чтобы помочь, — говорю я, хотя понимаю, насколько безумно выгляжу. Окровавленная невеста с дымящимся пистолетом. — Мы вытащим вас.

Каин разрезает путы, пока я держу оборону. Некоторые девочки тут же бросаются в лес, мы не препятствуем. Люди Талии найдут их. Другие жмутся друг к другу, слишком травмированные, чтобы двигаться. Младшая едва дышит.

— Ей нужно в больницу, — говорю я Каину.

— В сети Талии есть медики…

Раздаётся шум моторов. Несколько приближающихся машин.

— Покупатели, — говорит Стерлинг. — Они приехали раньше.

— На позиции, — командует Каин.

Мы едва успеваем перевести девочек в дальнюю комнату, когда подъезжает первая машина.

Судья Хэмилтон, семидесятилетний почтенный член общества, дедушка шестерых внуков.

Он входит без стука, явно чувствуя себя здесь как дома.

— Стерлинг, в чём задержка? У меня завтра заседание…

Сначала он замечает меня. Узнаёт, несмотря на платье, кровь и пистолет в моих руках.

— Селеста? Что ты…

— Здравствуй, судья. Помнишь меня? В детстве ты угощал меня конфетами в здании суда.

— Стерлинг, что здесь происходит?!

— Это правосудие, — отвечаю я и стреляю ему в колено.

Он кричит, падает, пытается ползти к двери. Каин преграждает ему путь.

— Сколько подростков ты отправил в исправительные учреждения, которые подпитывают эту систему? — спрашиваю я. — Сколько «трудных» подростков ты перенаправил прямиком в сети торговцев людьми?

— Пожалуйста…

— Нет. Не нужно молить. Ты не слушал их мольбы. Почему я должна слушать тебя?

Следующий выстрел в живот. Он будет умирать медленно, оставаясь в сознании почти до конца.

Подъезжает ещё одна машина. Доктор Уоллис, педиатр, который проводил медосмотры в нашей школе. Он слышит крики Хэмилтона, пытается убежать, но Каин быстрее, валит его в снег и затаскивает внутрь домика.

— Доктор Уоллис, — говорю я равнодушно. — Ты делал мне прививки. Говорил, что я расту сильной и здоровой.

— Селеста, тут какое-то недоразумение…

— Ты говорил это девочкам, которых осматривал «на свежесть»? Тоже дарил им леденцы после того, как над ними надругались?

Каин держит его, пока я работаю. Не пистолетом, это слишком быстро. Ножом. Тем, что дала мне Джульетта. Каждый разрез за девочку, которой он причинил боль. Когда заканчиваю, он умоляет о смерти.

Я не даю ему её. Пока.

Следующим прибывает отец Маккензи, сжимая в руках чётки.

Священник, который крестил меня, принимал мою первую исповедь, дал мне первое причастие.

Он входит,