— Ну? — голос мой прозвучал грубее, чем я хотел. — Скажите!

Она остановилась, перевела дыхание и только потом ответила. — Я сделала всё, что могла, — устало сказала она. — Всё, что позволили силы и время. Теперь остаётся только ждать.

Мне показалось, что эти слова ударили громом. Я шагнул к ней ближе. — Что значит “ждать”? Она будет жить?

Повитуха посмотрела на меня долгим, прямым взглядом, и в нём не было жалости — только честность. — Пока да. Но она очень слаба. Всё зависит от того, выдержит ли её тело, когда действие стазиса начнёт спадать. Раны глубокие, но я как смогла все срастила. Кровотечение остановлено, дыхание ровное. Если к утру не станет хуже— она выживет. Вот только насчет того сможет ли она еще родить гарантий дать не могу.

Я стоял, не в силах выдохнуть. Сын шевельнулся, и я автоматически прижал его ближе, будто он мог защитить меня от страха. Повитуха шагнула ко мне и заглянула в лицо ребёнку. — Он спокоен, — сказала она тихо. — Это хороший знак. Дети чувствуют. Если бы было плохо, он бы кричал. А так... он знает, что она борется и не мешает. Вам нужно начать искать ему кормилицу, шансов, что у матери появится молоко мало.

Я кивнул, не находя слов. Повитуха вздохнула, вытерла лоб и добавила уже мягче: — Вы оба должны отдохнуть. Ей понадобится ваша сила, и ему тоже. Я останусь рядом. Если что-то изменится — позову.

Я хотел что-то сказать, но комок в горле не позволил. Только кивнул, едва заметно. Она ушла обратно наверх, а я остался внизу, стоя среди тусклого света и потрескивающего огня.

Мальчик снова тихонько пошевелился. Его дыхание стало ровнее, лицо расслабилось, и я почувствовал, как к глазам подступают слёзы, которые невозможно было сдержать. Я не плакал, не стонал, просто стоял, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри меня впервые за многие годы становится по-настоящему тихо.

Ожидание. Всего лишь ожидание. И, возможно, впервые в жизни я понял, что именно в нём — самая страшная форма боли.

Глава 28. Истина вместо истинности

Лидия Викторовна

Сознание возвращалось медленно, будто кто-то поднимал меня со дна густой, холодной воды. Я не сразу поняла, где нахожусь — сначала были только отдаленные звуки: чужое дыхание, хриплый треск огня, редкие шаги где-то неподалёку. Потом пришло ощущение тела — тяжёлого, неподвижного, как будто не моего. Я попыталась вдохнуть глубже и едва не вскрикнула: внутри всё горело. Но вместе с болью появилась и мысль, такая отчётливая, что на мгновение перекрыла всё остальное.

Ребёнок.

Я резко попыталась повернуться, но тело не слушалось, мышцы отозвались тупой волной боли, а воздух сжался в груди. Нет, только не это. Только не потерять его. Я должна услышать его, должна знать, что он жив. «Пожалуйста», — выдохнула я одними губами, не зная, к кому обращаюсь.

Мир вокруг постепенно становился плотнее, очертания — яснее. Потолок над головой, потрескавшийся, с пятнами копоти. Я видела его раньше. Вот оно дежавю. Тот же самый потолок я видела, как только попала в этот мир, в этом не может быть сомнений. Да, этот перекошенный балочный потолок, старое дерево, потемневшее от дыма, — таверна. Та самая, где всё началось. Судьба явно обладала странным чувством юмора.

Я попыталась пошевелить рукой, и боль пронзила тело насквозь. Где-то в груди подскочила паника — живая, острая. Всё внутри было чужим, как будто кто-то разрезал меня и сшил заново. Я чувствовала стянутость, слабость, тяжесть внизу живота, но боль отступала перед главным вопросом: где мой ребёнок?

— Ребёнок… — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Сухо, хрипло, будто я не говорила годами.

Поверх дыхания донёсся тихий звук — плач. Едва слышный, но настоящий. Он был где-то рядом, и этот звук стал якорем, вернувшим меня к жизни. Я не знала, плачу ли сама, но слёзы жгли глаза, и я не пыталась их остановить. Главное — он жив, мое маленькое чудо живо.

Я закрыла глаза, собирая остатки мыслей в крошечные, чёткие образы: его крик, его движение внутри меня, холод камня в колодеце… а теперь — тепло. Кто-то рядом. Сильное, ровное дыхание, запах магии и пепла, смешанный с чем-то до боли знакомым.

Фарим.

Он здесь. Это его тепло, его магия, этот глухой ритм, похожий на раскат грома. Я не видела его, но знала — он держит нашего ребёнка. Это вызвало что-то напоминаеющее улыбку.

Я попыталась снова открыть глаза и на этот раз смогла. Свет от огня плясал на стенах, по полу тянулись длинные тени, а в кресле, чуть в стороне, сидел он. Уставший, растрёпанный, но живой. На груди у него, укрытый плащом, спал наш сын.

Я не могла вымолвить ни слова, только смотрела. Мир перестал быть болью. Осталась лишь тишина и два дыхания — одно ровное, тяжёлое, другое лёгкое, как шорох крыльев. И всё, что я могла сделать — дышать с ними в унисон.

Я попыталась позвать его, но голос предательски застрял в горле. Воздух выходил хрипом, будто я пыталась говорить сквозь пепел. Фарим поднял голову мгновенно, и в его взгляде мелькнуло то странное выражение, которое я не могла описать — смесь облегчения, страха и чего-то почти нежного. Он быстро наклонился ко мне, оставив ребёнка на кресле, накрытого плащом, и тихо произнёс, как будто боялся меня спугнуть: — Тихо… не трать силы понапрасну, слышишь? Всё хорошо. Всё уже позади.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как пересохло горло, и прошептала: — Лекарь… ты должен знать… он…

Он покачал головой, прижимая пальцем мои губы, и от этого жеста сердце болезненно сжалось. — Потом, Лидия. Сейчас не нужно. Ты и так очень слаба.

— Нет, ты не понимаешь, — я упрямо попыталась подняться, но боль пронзила тело, и я зашипела, вцепившись в край простыни. — Он… он делал это не ради мести, а ради… ради чего-то большего. Он говорил о роде, о клятвах… ты должен знать, он…

Фарим положил ладонь мне на плечо, мягко, но с тем стальным оттенком, который я знала слишком хорошо — тот, который не оставляет места спорам. — Всё, — сказал он тихо, но так, что возразить стало