Именно в этот момент пострадавший открыл глаза.

И тут я поняла, почему его назвали драконом.

В этих глазах было что-то не совсем человеческое. Глубина, жар… и раздражение. Ну, ещё бы — просыпается, а рядом непонятно кто.

— Так, — сказала я, больше себе, — бледный, потный, пульс учащён, дышит неровно. Похоже на интоксикацию. Но чем?

Я потянулась к его запястью — привычка. Он рыкнул.

Не метафорически. РЫКНУЛ.

— Вот именно, — спокойно ответила я. — Значит, язык ещё работает. Уже хорошо. Значит, не ботулизм.

Слуга рядом ахнул.

— Вы не имеете права его касаться!

— А вы не имеете права кормить его этим, — я ткнула пальцем в стоявшую на столе миску с остатками серо-зелёной жидкости. — Я этим только бы тараканов морила!

Мужчина закашлялся, попытался подняться, но тут же рухнул обратно. Я подставила ему руку — ну, как смогла. Честно говоря, поднимать его было всё равно что подпирать шкаф аптечной документацией. Но старая школа не сдаётся. Особенно когда шкаф — красивый.

— Меня… отравили, — выдохнул он.

— Поздравляю, — сказала я. — Значит, вы ещё живы. Мёртвые обычно не жалуются. А теперь скажите честно: что вы ели и сколько?

Он замолчал. Глядит на меня так, будто я — фея токсикологии в халате от «Гуччи». Ну, пусть так. Главное — отвлекается, а это уже признак улучшения.

— Зовут-то как? — спросила я.

Он напрягся и посмотрел на меня как на умолишенную, ну это ничего, если мозг работает и незнакомец способен на жмоции, значит, не все так плохо.

— Мы вообще-то уже знакомы, — ответил мне дракон осматривая меня цепким взглядом и меняясь в лице, а я начала порядком нервничать. Потому что если бы я хоть раньше встречала этого красавчика то, точно бы запомнила. Хотя учитывая, что я внезапно оказалась непонятно где, да и еще с животом. Может и тело не мое.

От одной только подобной мысли меня как следует передернуло, но я тут же поспешила вернуть себе профессионализм. Сначала лечим, а потом разбираемся со всем остальным. Смерти такого образца мужской красоты мне точно не простят.

Я решительно отвела с лица прядь, которая, конечно, мне не принадлежала, но, судя по упрямству, была из тех, что умудряются вылезти даже из-под шапочки для бассейна. Вдохнула — зря. Пахло жареным салом, несвежим луком и чем-то, что раньше, возможно, было квашеной капустой, а теперь стало биологическим оружием.

— Так, — сказала я, оглядывая зал, в котором царила такая антисанитария, что санитарки из инфекционного отделения дружно бы перекрестились и ушли в монастырь — после того как прикопали где-то того, кто это всё устроил. — Уголь, глина, щёлочь, соль, уксус, травы… нет? А что есть?

Вредная старуха, та самая, что раньше с пеной у рта кричала о порче и проклятье, теперь стояла столбом с выражением «лучше бы меня тут не было». Остальные — не лучше. Кто-то совершал непонятные движения руками, похожие на рисование кругов, кто-то просто замер с глазами, как у золотой рыбки перед жаркой. Один парень явно попытался спрятаться за бочкой. Очень зря — из неё что-то капало, и я была совсем не уверена в том, что это что-то было безопасно для здоровья.

— Ну хоть воды принесите. Кипячёной! И миску. Нет, не ту, из которой его кормили, другую. Чистую. Хотя бы условно.

Пока они суетились, я снова посмотрела на пациента. Он не сопротивлялся. Не шевелился. Даже глазом не моргнул, когда я щупала пульс, открывала веко и пыталась понять, насколько сильно его приложило. Только… смотрел. На живот. Мой. В этот момент я впервые всерьёз задумалась: а он что, всё это время только на пузо и таращился?

— Не смотри так, — буркнула я. — Я сама пока не разобралась, чей он. Возможно, это вообще временное явление. Как отёк на новый крем. Пройдёт, как отлежусь.

Он промычал нечто, что могло быть и «м-м-м», и «женщина, ты осознаёшь, с кем говоришь?». Я предпочла первый вариант — в целях сохранения душевного равновесия.

— Что у тебя тут вообще могло быть? — пробормотала я. — Ботулизм — нет, слишком живой. Белладонна? Вряд ли. Хотя кто этих крестьян знает. Рыба? Нет, на рыбу содержимое не похоже. А может, грибы? Или аманита мускария?

От одной только мысли, что этот красавчик сейчас вполне может словить последние и красочные глюки, у меня у самой всё поплыло перед глазами, и я не придумала ничего лучше, чем просто засунуть руку в остатки похлёбки, выловить и рассмотреть то, что оказалось у меня в ладони. Выглядело, мягко говоря, не очень, но, судя по всему, это были какие-то переваренные овощи и даже куски мяса. Ни грибов, ни рыбы. Уже хорошо!

Надо было искать какой-то качественный энтеросорбент — в идеале, активированный уголь, ну или хотя бы что-то подобное. Но в очаге горели лишь полусырые поленья, глина трескалась на стенах, а в шкафах... В шкафах после спешного поиска я нашла только мешочек с чёрным перцем. Немолотый. В горошках. С лёгким ароматом, подозрительно напоминающим мышиную мочу.

— Ну, здравствуй, народная медицина, — вздохнула я. — Подводит не фармацевтика, а логистика.

Я вернулась к пациенту. Он по-прежнему лежал. Выглядел не лучше. Но всё так же таращился на мой живот. Смотрел как на седьмое чудо света. Или на собственную Нобелевскую премию.

— Не хотелось бы начинать наше знакомство с пыток, — вздохнула я, — но у нас нет времени. Если ты и правда отравился, а не прикидываешься, нужно стимулировать. Перец — не панацея, но помочь может. Главное, чтобы у тебя не было язвы или чего-то подобного.

— Что… — прохрипел он, — вы…

— Лечу, — отрезала я. — Противоядий нет, уголь в очаге — сырой, травы я тебе не дам, потому что здесь их нет, а травить ещё больше не в моих правилах. Так что терпи.

Я всунула ему в рот три горошины. Он пытался не жевать, я сжала ему скулу — рефлекс сработал. Проглотил. Замер.

— Ждём, — сказала я, не отходя. — И надеемся, что ты не выдашь мне сейчас фейерверк из содержимого своего желудка. Хотя, возможно, это и не самый плохой вариант.

Прошло пять секунд. Потом ещё три. Потом