Напротив один из мужчин то и дело шмыгал носом. Второй уже откровенно дремал, роняя голову на грудь. Женщина с узлом на коленях молчала и время от времени крестилась, когда дилижанс особенно сильно подбрасывало. Молодой серьёзный парень, сидевший чуть поодаль, читал какую-то сложенную вчетверо газету, стараясь удержать её на коленях и не касаться плечами соседей.

— Вы всегда так смотрите на людей? — спросила Клара негромко.

— Как? — так же тихо ответила Элеонора, не поворачивая головы.

— Будто уже прикинули, кто из них украдёт ложки, кто не моется, а кто опасен.

Элеонора наконец перевела на неё взгляд.

— Почти всегда.

— Полезная привычка.

— Когда работаешь с людьми, иначе нельзя. Если расслабишься, потом будешь искать не ложки, а собственные нервы.

Клара чуть склонила голову, всматриваясь в неё внимательнее. Черты лица у неё были тонкие, подвижные, с тем живым умом, который не спрячешь ни под скромным платком, ни под простой накидкой. Серо-зелёные глаза. Тёмные ресницы. Нос слегка вздёрнут, будто природа заранее заложила туда склонность к дерзости. Она была не красавицей в классическом смысле, но очень заметной — из тех женщин, которых запоминают не из-за правильности лица, а из-за того, как они смотрят и как держат спину.

— И кем же я у вас получилась? — спросила Клара.

— Пока? — Элеонора чуть дёрнула плечом. — Не боитесь пьяных. Умеете язвить. Не любите, когда вам помогают без спроса, но умеете быть благодарной, не унижаясь. И куда-то едете не от хорошей жизни.

Клара медленно улыбнулась.

— А вы не так просты, как хотите казаться.

— Это взаимно.

Дилижанс снова качнуло. Колёса с мерзким влажным звуком врезались в очередную полосу грязи. Снаружи кучер рявкнул на лошадей, кнут щёлкнул в воздухе, и где-то впереди одна из лошадей раздражённо заржала.

Запах в тесном салоне становился всё богаче. К табаку, старой шерсти и мокрой одежде прибавились лошадиный пот, сырой мех воротников, дёготь с колёс, а потом ещё и кислая нота чьей-то фляги, которую один из пассажиров всё-таки успел приложить к губам.

Элеонора прикрыла глаза на секунду.

— Если это и есть прелести дороги, — пробормотала она, — то у меня к ним много вопросов.

Клара тихо рассмеялась.

— Вы нежный молодой человек, Элеонора.

Имя прозвучало легко. Без нажима. И от этого неожиданно ровно легло где-то внутри.

Элеонора.

Да. Теперь — так.

Не в смысле отказа от прежней себя. Скорее как новую кожу. Неудобную сначала, слишком тугую, ещё пахнущую чужой жизнью. Но уже её.

Она вдруг с удивительной ясностью поняла, что не хочет больше держаться за имя Ника как за спасательный круг. Ника осталась там, в мире с пылесосами, пластиковыми бутылками с химией, складом, кофе из автомата и бывшим мужем, который считал себя подарком женщинам и коммунальным службам. Здесь, в этом сыром дилижансе, среди чужих юбок, табака, кочек и тётушкиного завещания за пазухой, Ника ей не поможет. А вот Элеонора — поможет. Если научится быть не той тряпкой, которой они её сделали, а собой с новым именем.

Она открыла глаза и спокойно сказала:

— Нежный молодой человек сидел бы дома и писал стихи. Я просто люблю воздух, в котором не умер старый носок.

Клара прыснула.

Старик рядом неодобрительно покосился на них, но тут же снова закашлялся и принялся рыться в кармане за платком.

— И всё же, — сказала Клара, когда смех стих, — вы говорите не как юноша. Даже не как хорошо воспитанный. Скорее как вдова, которая много видела и никому больше не верит.

Элеонора медленно повернула к ней голову.

— А вы говорите это каждому встречному или только тем, кто отгоняет от вас пьяных?

— Только интересным.

— Опасная привычка.

— У меня их несколько.

Дилижанс остановился резко, с таким скрипом, что все пассажиры невольно подались вперёд. Женщина с узлом ахнула. Газета молодого человека съехала на пол. Один из мужчин выругался, кучер сверху крикнул что-то неразборчивое.

— Что ещё? — простонал старик рядом.

— Колесо увязло! — донеслось снаружи.

Конечно.

Куда же без этого.

Элеонора почти с нежностью подумала, что если уж судьба решила устроить ей историческую дорогу, то решила не экономить на реализме.

Дверца открылась, в салон ворвался мокрый холодный воздух. Сразу стало легче дышать и одновременно зябко. Кучер грубо распорядился, что мужчинам придётся выйти и помочь. Пассажиры загомонили.

— А женщинам? — крикнул кто-то.

— Женщинам сидеть и молиться, чтобы мы не ночевали в этой грязи! — рявкнул кучер.

— О, прекрасно, — тихо сказала Элеонора. — Снова век, где самое полезное, на что мы годимся, — украшать собой панику.

Клара чуть наклонилась к ней.

— Вы возмущены не как молодой человек.

— А вы наблюдательны не как благоразумная девушка.

Они посмотрели друг на друга.

На этот раз дольше.

Клара не улыбалась. Просто смотрела, точно сопоставляя кусочки мозаики. Элеонора выдержала взгляд спокойно. Лгать сейчас не хотелось, но и раскрываться в тесном дилижансе, полном чужих ушей, было глупо.

Мужчины вышли. Вместе с ними вынесло наружу часть запахов, и внутри стало чуть легче. Дождь хлестал по навесу дилижанса, слышались крики кучера, чавканье грязи под сапогами, раздражённое фырканье лошадей.

Элеонора осторожно подвинулась, высвобождая больную ногу.

Клара заметила.

Её взгляд упал вниз, на то, как неестественно та держит левую ногу.

— Вы ранены.

— Я неуклюжа, — ответила Элеонора.

— Лжёте вы лучше, чем выглядите мужчиной.

Элеонора сухо