А вдруг завтра он придёт снова?..

Нет. Не думай об этом. Готовь блины. Живи. Выживай.

Но внутри уже что-то цвело.

Глава 37

Три дня подряд я приезжала к гарнизону — как на работу, как на свидание. Я купила новое платье — не зелёное, не «арт-объект с чужого плеча», а настоящее: тёмно-синее, с вышивкой по вороту, с длинными рукавами, чтобы выглядеть… прилично. Оно было так хорошо, что я решила раскошелиться. Пришлось купить и зеркало в фургон. Я повесила на надёжный гвоздь, где раньше висели какие-то травы. И теперь я могла любоваться собой со всех сторон.

Фургончик преображался. Я начинала обрастать вещами. Моими. И это было очень приятно. Как приятно иметь что-то своё. Раньше всё вокруг меня принадлежало короне. Мои наряды, мои украшения, обстановка комнаты. Даже я была собственностью. Моё тело больше мне не принадлежало. Оно тоже принадлежало короне.

Радовало, что слухи разделились. Люди на улицах никак не могли выбросить тему смерти принцессы из головы. Одни утверждали, что принц сам убил своего ребёнка! Другие уже додумали, что пожар во дворце не был случайностью! Что это принц приказал поджечь дворец, чтобы скрыть следы преступления! Третьи уверяли, что принц бесплоден! И всё, конец династии!

Так или иначе создавалось впечатление, что никого ничего не волнует, кроме содержимого штанов принца! Словно грязная рука, вездесущие слухи копошились в его чистеньком исподнем, обвиняя то в одном, то в другом.

— Завтра официальное выступление королевской семьи! Граждане Столицы! Завтра официальное выступление королевской семьи! — кричал глашатай, а ему вторили мальчики-газетчики.

Я же думала про генерала. Где-то стоя на границе, где страх разоблачения и недоверие сплетались с желанием принадлежать этому мужчине, рождалось странное, острое, как нож, чувство, похожее на влюблённость.

«Это не влюблённость. Не может быть. Я же поклялась больше не верить драконам. Но… почему тогда сердце колотится, когда он смотрит?»

Этот день начался как обычно. Но необычным было то, что сегодня впервые возле фургона появятся стулья и столики. И я в новом платье. Чтобы, если генерал вдруг появится, не подумал: «Опять эта чокнутая с фургона».

Я всё время поправляла волосы, смотрелась в зеркало, пытаясь увидеть, где что не так.

Это было так волнительно, так приятно, что я постоянно улыбалась своему отражению.

На столе лежала тетрадка, в которой я вела свою бухгалтерию.

Первый день — 72 лорнора.

Второй — 108.

Третий — 153.

Четвёртый день пока без циферки.

Лавочка открылась, а меня уже ждали.

Не успела я расставить столы и стулья, как голодные солдаты облепили фургон. Я просто засовывала монеты в фартук, пока он не стал тяжёлым, как совесть Вальсара.

Но его не было.

Генерала.

Аверила Моравиа.

Того самого, чьи руки вытащили меня из ада, чей плащ спас меня от холода, чей взгляд заставил меня впервые за двадцать лет почувствовать себя женщиной. Того, кто должен был оценить моё новое платье.

Я переживала. Не как торговка. Как… женщина.

А он не появлялся.

И я расстроилась. По-глупому. По-детски.

«Ну и ладно, — думала я, размешивая тесто, чтобы не было комочков. — Не нужен мне твой взгляд. У меня и без него блины горят».

Отпустив первую партию голодных, я стала доставать сложенные столы и стулья.

Да!

Я их сегодня привезла! Наконец-то!

Плотник постарался: складные, лёгкие, с дыркой в центре и гвоздиками для мешков.

Я сама прикрепила мешки к каждому столу, чтобы мусор падал прямо вниз.

— Куда! — возмутилась я, видя, как солдат привычным жестом решил бросить обёртку на траву.

— Вот сюда! — произнесла я строго, глядя на руку с бумажкой и показывая на дырку в столе. — Поросята!

Я схватила с прилавка полотенце и ударила полотенцем его по плечу.

— А что вы дерётесь? — спросил обиженно солдат.

— Как называется заведение? — спросила я, показывая на вывеску.

— Как у мамы, — произнёс он, глядя на полотенце в моей руке.

— И что? У мамы дома можно мусор раскидывать? — спросила я.

И тут же села на стульчик и смахнула бумажку в дырку в центре.

— Вот! Лёгким движением руки мы убираем со стола! И чисто! Не надо её носить туда — сюда! — произнесла я, глядя на солдата. — Всё, иди сюда! Пожалею. Держи ещё блинчик. И больше так не делай!

Глава 38

— Вот так! — объясняла я прибывающим солдатам, демонстрируя на своём примере. — Бросил обёртку — и она не летит в кусты, а попадает точно в цель!

Солдаты хохотали, но слушали. А потом — делали.

И теперь все столики заняты, бумажки не шуршали под ногами. Никакого «стоя как лошадь». Никакого «гигиенично ли?».

Теперь у них — блинная с комфортом.

Я уже почти свернула прилавок, когда увидела генерала.

Вот так всегда. Только разочаруешься, только убедишь себя, что ничего не получится и он не придёт, только успокоишься, только из изысканной хозяюшки превратишься в лохматое уставшее чудовище, как судьба приведёт его. Верная примета!

Он стоял у края поляны.

Чёрный плащ. Алый мундир. Шрам над бровью.

Смотрел на меня — не как на нарушительницу порядка, а… как будто искал.

«Интересно, он просто пришёл? Или хочет поговорить? А может, блинчики распробовал?»

Сердце ударило в рёбра, как половником по сковородке.

— Господин генерал! — вырвалось у меня. Голос дрожал. Не от страха. От надежды. — Вы… хотите блинчик?

Я специально оставила начинку — грибы, ветчину с сыром. Самую вкусную, на мой взгляд.

Солдатам я уже сказала: «Всё кончилось! Завтра! Только завтра!»

Но для него — оставила. Всего понемногу.

Он кивнул. Молча.

И этого было достаточно, чтобы я почувствовала, как внутри всё расцветает! Словно откуда-то из мрачных туч выглянуло солнышко.

— Присаживайтесь, — улыбнулась я, хвастаясь стульями и столиками. — Я сейчас!

Я бросилась к сковородке, как будто от этого зависела моя жизнь.

Разогрела масло. Налила тесто. На вторую сковородку бросила ветчину, грибы и посыпала сыром.

Руки дрожали.

Я надела новое платье сегодня утром, как дура, мечтая: «Вдруг он заметит? Вдруг скажет: „Вы сегодня… иначе“».

И я ждала. Всем сердцем ждала, что он что-то скажет про то, что я сегодня выгляжу иначе…

И вот — рука махнула, чтобы перевернуть блин…

Длинный рукав нового платья зацепил ручку сковородки.

Она опрокинулась.

Я сначала не поняла.

А потом…

Кипящее масло хлестнуло по груди.

По животу.

По рукам.

— А-а-а! — вскрикнула я, отскакивая, но было поздно.

Ожог — мгновенный, жгучий, как позор на мраморе.

Я уронила половник, схватилась за грудь, и слёзы