Когда они наконец разомкнули объятия, их дыхание оставалось прерывистым, неровным. Элира открыла глаза и прочла в его взгляде то же изумление, ту же тихую, всепоглощающую радость, что переполняла её сердце.

— Это было… — начала она, и голос её звучал приглушённо, как эхо в этой каменной гробнице.

— Неожиданно? — он закончил за неё, и на его губах играла та самая, настоящая улыбка, которая делала его лицо молодым и беззащитным.

— Хорошо, — просто сказала Элира, и её собственная улыбка расцвела в ответ, лёгкая и сияющая. — Неожиданно… и очень, очень хорошо.

Ласло рассмеялся — тихим, счастливым, грудным смехом, которого она у него никогда не слышала. Звук этот, тёплый и живой, казалось, разогнал последние тени в углах хранилища. Потом его взгляд, мягкий и задумчивый, упал на её запястье, на ту самую серебряную полоску, что мерцала в полумраке.

— Браслет, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая грусть. — Миссия выполнена. Мне придётся его снять.

— Жаль, — она посмотрела на браслет, который за эти сутки стал чем-то бо́льшим, чем оковы. — Я к нему… привыкла. Он стал как часть руки. Как… напоминание.

— Я тоже привык, — тихо признался он. — К его пульсу. К тому, что он говорил мне, где ты.

Он взял её руку — не как страж, берущий под стражу, а как человек, принимающий нечто хрупкое и драгоценное. Его пальцы, тёплые и уверенные, обхватили её запястье чуть выше холодного металла. Он перевернул её руку ладонью вверх, и его большой палец медленно, почти ритуально провёл по её внутреннему запястью, там, где под тонкой кожей стучал её пульс. Это прикосновение было таким же нежным, как поцелуй, и таким же значимым.

Потом он коснулся указательным пальцем центральной руны на браслете.

— Спасибо, — прошептал он, и было неясно, обращается ли он к артефакту, к магии или к чему-то ещё.

Руны отозвались мягким, тёплым свечением, будто прощаясь. Затем серебро распустилось, как иней под дыханием, с тихим, печальным вздохом, превратившись в облачко сверкающей серебряной пыли. Пыль повисела в воздухе между ними, переливаясь в слабом свете кристалла, а потом медленно осела, исчезнув, словно её и не было.

Элира непроизвольно потерла запястье. Кожа там была гладкой, без единого намёка на след. Но она чувствовала… некое эхо. Призрачное, но упрямое присутствие. Как будто связь не разорвалась, а лишь сменила форму, уйдя с поверхности кожи — внутрь.

— Знаешь, что самое странное? — спросила она, глядя на своё запястье, а потом поднимая глаза на него.

— Что? — его взгляд был прикован к тому же месту.

— Я всё ещё чувствую связь. Там, где был металл… теперь пусто. Но внутри… будто он не исчез. Будто мы всё ещё…

— Связаны, — закончил он, и его голос прозвучал твёрдо и ясно. Он не стал ждать. Его пальцы — уже не через магию, а по доброй, личной воле — скользнули между её пальцами и сплелись с ними в крепкий, тёплый замок. И в этой простоте было больше магии, чем во всём браслете.

Они сидели в полумраке древнего хранилища, держась за руки — не как вынужденные союзники, а как два человека, нашедшие друг друга на краю пропасти. Снаружи, за толщей камня, поднималось солнце, заливая город чистым, золотым светом. Барьер, прочный и невидимый, снова стоял на страже.

А в тишине подземелья, среди обломков старой вражды и страха, лишь что родилось нечто новое. Хрупкое, как первый лепесток после зимы. И от этого осознания — бесконечно прочное.

Глава 8. Рассвет над аптекой

Солнце, поднимавшееся над городом, было не просто светилом — оно казалось вселенским лекарем, разгоняющим последние синяки под глазами у ночи. Его лучи, тёплые и бархатистые, целовали мокрые от росы булыжники, заставляли золотиться вывеску аптеки «Сонная ива» и пытались проникнуть в каждое окно, будто проверяя, все ли живы и здоровы после тревожной ночи. Воздух пах свежеиспечённым хлебом, дымком из печей и влажной землей — обычными, драгоценными запахами мирного утра.

Элира стояла на пороге, прижавшись спиной к косяку, и с наслаждением потягивала из огромной глиняной кружки чай, заваренный на мяте, мелиссе и щепотке чего-то, что давало лёгкий привкус мёда и далёких стран. Её аптека, её крепость, её мир, пахнущий лавандой, пергаментом и безопасностью. Она наблюдала, как город просыпается: толстая булочница, громко переговариваясь с молочником, расставляла на прилавке ещё тёплые караваи; два мальчишки-ученика, дравшиеся из-за какого-то сверкающего камушка, внезапно замолкли, заслышав звонок школьного колокола; где-то сверху, из открытого окна, лилась незамысловатая, но бодрая песенка.

Обычная жизнь. Самая прекрасная из возможных магий.

Шаги, раздавшиеся за её спиной, были твёрдыми, мерными — шагами человека, привыкшего, чтобы земля уступала ему дорогу. Она обернулась, не отрывая губ от края кружки.

Ласло поднимался по трём каменным ступенькам, ведущим к её порогу. Он был всё в том же синем мундире капитана, но сейчас тот выглядел так, будно прошел через небольшую, но ожесточенную войну: помятый, в пыли, с едва заметным разрывом на плече (напоминание о поваленном дереве). Его волосы, обычно безупречно уложенные, выбились прядями, а под глазами легли тёмные тени. Но спина была прямой, а взгляд — ясным и каким-то… решительным.

— Капитан, — произнесла Элира, и в её голосе зазвучала лёгкая, почти незаметная издевка. — Какая неожиданная честь в столь ранний час. Неужто проснулись с мыслью, что в моих закромах завелся неучтённый ядовитый папоротник?

— Элира, — он остановился перед ней, и его тень на мгновение укрыла её от солнца. — Мы можем поговорить? Без… ядовитых папоротников?

Она отступила, впуская его внутрь. Воздух в аптеке, обычно пропитанный её уединением, слегка дрогнул, приняв чужое присутствие. И тут же с верхней полки, из-под чучела василиска, раздалось громкое, неодобрительное: «Кар-р-р!».

Смола, её ворона, сидела, нахохлившись, и смотрела на Ласло одним прищуренным, блестящим глазом, полным глубочайшего подозрения.

— Похоже, твоя защитница на посту, — заметил Ласло, глядя на птицу. В его усталом голосе звучала лёгкая, почти невесомая усмешка.

— О, Смола никогда не спит, особенно, клгда в аптеке кто-то в мундире, — парировала Элира, возвращаясь к своему столу. — У неё на этот счёт личный и очень долгосрочный контракт.

— И каковы её условия?

— Молчание, уважение к её сверчкам и отсутствие резких движений. Первые два пункта вы уже провалили три года назад. Третий пока под вопросом.