Вспышка.

Слепящая, тихая, заполнившая комнату на мгновение чистым, холодным светом. Свечи на миг погасли, потом зажглись вновь.

Элира отдернула руку от кристалла, словно от раскалённого железа, и её тело обмякло. Она не упала. Ласло поймал её, обвил руками, прижал к своей груди. Он дрожал. Или это дрожала она.

— Я… в порядке, — выдохнула она, и голос её был хриплым, чужим. Но это была правда. Её не поглотило. Она не сгорела. Знание победило силу. — Смотри.

Она разжала ладонь. В ней лежала маленькая, тускло светящаяся жемчужина — капля энергии феникса, заключённая в оболочку из звёздного корня и снов. Аккуратно, с благоговением, она опустила её в чашу. Эликсир бурно вскипел и… успокоился. Теперь это была просто жидкость цвета лунного света, в глубине которой пульсировала одна-единственная золотая искорка.

— Три капли. Сейчас. Потом по капле каждое утро, с первым лучом солнца, — Элира протянула чашу Вейрису. Её руки не дрожали. Они были руками хирурга, закончившего сложнейшую операцию.

Вейрис, рыдая беззвучно, упал на колени возле дочери, зачерпнул эликсир крошечной ложкой из перламутра. Три капли упали на полуоткрытые, потрескавшиеся губы девочки.

Мир замер.

И тогда Лиана вздохнула. Настояще, глубоко. Грудная клетка поднялась, и с неё, казалось, слетела невидимая плита. Цвет — слабый, розовый, как первый румянец зари — тронул её щёки. Она не проснулась. Но она вернулась. Из той самой бездны, куда её затягивало.

Вейрис схватил дочь в охапку и прижал к себе, его тело сотрясали беззвучные рыдания облегчения. Он бормотал что-то, слова благодарности, смешанные с молитвами и детскими именами.

Ласло не отпускал Элиру. Она позволила себе на мгновение облокотиться на него, почувствовать твёрдую опору его тела, услышать бешеный стук его сердца, который почти совпадал с ритмом её собственного.

— Ты… невероятная, — прошептал он прямо ей в волосы, и его губы коснулись её виска. Это было не поцелуем. Это было клятвой.

Но времени на передышку не было. Ласло подобрал артефакт с пола. Трещины перестали расползаться, но кристалл был тусклым, как потухшая звезда.

— Нужно в храм. Сейчас. Каждая секунда на счету.

Вейрис, всё ещё не отпуская дочь, кивнул на стоящий в углу дорожный мешок.

— Лошади… свежие. В стойле сзади. Берите.

Силы покинули Элиру стремительно, как отлив. Когда она попыталась шагнуть, ноги подкосились. Ласло даже не спросил. Он просто подхватил её на руки, как перо.

— Ласло, я…

— Ты весишь меньше, чем мой полный мундир, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучали командно-нежные нотки. — И ты не скажешь ни слова.

Он вынес её из душного дома в холодную предрассветную тьму, усадил в седло одной из свежих лошадей, сам вскочил на другую и, привязав повод её лошади к своему седлу, рванул вперёд. Браслет на запястье Элиры пульсировал в такт их бешеной скачке, но теперь это ощущение было успокаивающим. Связь. Он рядом.

Лес по дороге обратно был уже не тихим и угрожающим, а бешеным. Барьер трещал, ломался. Из чащи доносились не только вой, но и скрежет когтей по чему-то невидимому, и треск ломающейся магии. Над вершинами деревьев на востоке уже плыла первая, смертельно опасная белизна рассвета.

Они мчались, как одержимые. Городские стены выросли перед ними внезапно. Ворота были уже открыты — видимо, стража почуяла неладное. Они пронеслись по пустынным улицам, мимо домов, где люди ещё спали, не зная, как близко подобралась тьма.

Храм. Лестница вниз. Жрец, встретивший их в подземелье, был бледен как мел, и в его руках дрожала ритуальная чаша.

— Минуты… остались минуты! — прошептал он.

Ласло, не останавливаясь, вбежал в хранилище и водрузил «Сердце Ледяного Феникса» на постамент. На мгновение ничего не произошло. Потом кристалл вздохнул. Тихий, чистый звук, похожий на звон хрустального колокола, разнёсся по камню. От артефакта пошла волна — не света, а силы. Холодной, упругой, неумолимой. Элира физически почувствовала, как она проходит сквозь стены, уходит вверх, растекается по городу, сплетая разорванные нити барьера заново.

Снаружи, издалека, донёсся один-единственный, протяжный, полный ярости и разочарования вой. И затем — тишина. Гончии отступили. Рассвет, настоящий, золотой и безопасный, тронул верхушки башен.

Элира сползла по холодной стене хранилища на пол, не в силах держаться на ногах. Всё. Кончено.

Ласло опустился рядом. Он тоже дышал тяжело. Их плечи соприкасались, передавая дрожь и облегчение.

Жрец что-то бормотал, воздевая руки, и удалился, оставив их в подземной тишине, нарушаемой только их дыханием.

— Ты была права, — тихо сказал Ласло, глядя прямо перед собой.

— В чём? — голос Элиры был хриплым от усталости.

— Люди меняются. Я судил тебя по прошлому. А сегодня… сегодня ты совершила невозможное. Ты спасла всех. Не силой. Знанием. И… добротой, которую так тщательно прячешь.

Элира медленно повернула голову. Их лица разделяли лишь считанные сантиметры. В приглушённом сиянии кристалла черты его лица представали перед ней с поразительной ясностью: едва заметные усталые морщинки в уголках глаз, волевая линия подбородка, неожиданная мягкость губ, которую она прежде не замечала. Но больше всего её завораживали глаза — серые, глубокие, серьёзные. Они смотрели на неё так, словно впервые открывали для себя её сущность, видя всё до самой глубины души.

— Ласло… — прошептала она, но голос предательски дрогнул, и слова застряли в горле.

Он двинулся неторопливо, давая ей возможность отстраниться, если она пожелает. Его рука поднялась и осторожно коснулась её щеки. Несмотря на шершавость перчаток, прикосновение было исполнено невероятной нежности.

— Можно? — едва слышно произнёс он. В этом единственном слове слились воедино вопрос, трепетная мольба и несказанное обещание.

Элира не нашла слов для ответа. Вместо этого она медленно закрыла глаза и едва уловимо наклонилась вперёд, словно поддаваясь невидимому притяжению.

Их губы соприкоснулись.



Это не был пылкий, безудержный поцелуй. Это было откровение — неторопливое, трепетное, исследующее. Его губы оказались тёплыми и чуть сухими. Сначала — лишь лёгкое прикосновение, почти невесомое. Затем — едва ощутимое усиление давления. Он сделал вдох, и его дыхание смешалось с её дыханием. Она почувствовала вкус дорожной пыли, усталости и чего-то неуловимо своего, ласловатого.

Её рука невольно поднялась, коснулась его шеи. Под воротником рубашки бился пульс — стремительный, неистовый, вторящий ритму её собственного сердца. Кожа под пальцами пылала.

Весь мир сжался до мимолётного соприкосновения их губ, до тепла его ладони на её щеке, до трепетной дрожи, пробегающей по спине. Холод