Меня только чудом не трясло, вместо этого внутри все застыло. Я просто сидела и медленно, шаг за шагом, просчитывала последствия.

Во-первых, я понятия не имела, как в этом мире обстоят дела с венерическими заболеваниями. Есть ли у них хоть какая-то профилактика, проводятся ли осмотры, берутся ли анализы, существует ли хотя бы базовое понимание механики передачи подобной заразы. Я всю жизнь боялась не столько болезней, сколько халатности, а здесь всё напоминало средневековый приют, в котором магия подменяет медицину, а вера в «древние потоки» вытесняет доказательную практику. Я беременна. Это уже не шутка, не чья-то галлюцинация, не затянувшийся сон. Я ощущаю тяжесть, сдвиг центра тяжести, слабость и шевеление ребенка внутри, и пусть это тело мне не до конца родное, оно точно работает по всем известным биологическим законам.

А значит, теперь мне придётся думать не только о себе.

Во-вторых, я не знала, сколько из тех девушек соглашались добровольно. Лекарь произнёс это с такой лёгкостью, с таким холодным почтением к «предписанному долгу», что в груди у меня развернулась тугая, плотная тяжесть. Я могла бы пережить, что он бабник. Даже опытный. Даже патологически активный. Но нельзя просто взять и обесценить опыт тысяч других женщин, свести их участие к «отбору по критериям» и вычеркнуть человеческое. Это не стратегия рода. Это мерзкая эксплуатация.

В-третьих… и, возможно, в главном, я не понимала, как мне теперь относиться к нему. К этому мужчине, который стоял напротив, не делая ни шага вперёд и ни полушага назад. Он, вероятно, считал, что делал всё правильно. Что действовал по обязанности, что отдал все силы своему предназначению. Трудиля так сказать в поте лица! И, возможно, действительно верил, что всё это — ради будущего. Но я смотрела на него и не могла отделаться от ощущения, что рядом не отец моего ребёнка, а организатор репродуктивной лотереи с многолетним стажем.

Мне хотелось стереть это знание. Хотелось вернуться на несколько минут назад, когда он просто казался резким, немного грубоватым, слишком прямолинейным, но в глубине души искренне радующимся тому, что станет отцом. А теперь… теперь я смотрела на него с профессиональной, фармацевтической отстранённостью. Как на неизвестное вещество в подозрительном флаконе. Перед тобой — красивый ярлык, но ты не знаешь, что внутри. И главное — есть ли побочные эффекты.

Я молча смотрела в окно, пока внутри себя аккуратно собирала остатки самообладания, как собирают разлитую настойку валерианы с полированного стола — медленно, с тихим раздражением и пониманием, что запах всё равно останется.

— Мне нужен анализ, — сказала я, не поворачиваясь. — Полный. Расширенный. На инфекции, которые в вашем мире передаются половым путём. И на те, что в моём. А также на все магические варианты, о которых вы даже не подумали. И чем быстрее, тем лучше.

В комнате повисла гробовая тишина. Слишком долгая, чтобы она могла быть случайной. Я тяжело вздохнула, потому что эта ситуация была мне очень знакома. Большинство мужчин отличались разительной безответственностью.

— Анализ? — переспросил дракон с тем самым интонационным изгибом, в котором чувствовались и удивление, и неуместное благородство, и тонкий, почти физически ощутимый налёт «непонимания, почему вдруг». — На что именно?

Я обернулась. Медленно. Осторожно. И посмотрела на него так, как фармацевт смотрит на просроченную банку с сиропом, на которую какой-то шутник наклеил ярлык «эликсир бессмертия».

— Ты пятьдесят лет занимался… — я сделала паузу, потому что даже во мне осталось достаточно приличия, чтобы не говорить это прямо, — …распространением своего наследия. И даже не подумал проверить, не подцепил ли ты по дороге что-нибудь, что теперь, вполне возможно, живёт во мне. Ты не задумывался о том, что в таких случаях, вообще-то, нормальные люди и драконы сдают анализы?

Он слегка напрягся, но промолчал.

— Лекарь, — я повернулась к нему, всё ещё сидевшему чуть в стороне, но с выражением лица, будто он собрался в поход по горам, — у вас есть возможность взять образцы? Кровь, слюна, моча. Всё, что позволит исключить риски. Или здесь это не принято?

Лекарь приосанился, но прежде чем он успел разразиться очередной защитной речью о древней традиции и чистоте крови, я добавила:

— И, пожалуйста, без ваших «потоков». Мне не нужно, чтобы вы на меня дышали. Я прошу метод исследования. Настоящий. С результатами, которые можно интерпретировать, а не ощущать.

Он собрался было возразить, но дракон вдруг подал ему тот самый взгляд — не угрожающий, не сердитый, но такой, от которого даже кометы, вероятно, меняют траекторию. Лекарь прикусил язык и встал.

— Я посмотрю, что можно сделать, — произнёс он. — При всём уважении, ваше беспокойство… чрезмерно и оскорбляет лорда и его род.

— Это не беспокойство, — поправила я, — а разумная предосторожность и забота о здоровье — моём и ребёнка, которого я вынашиваю.

Я собиралась было ещё раз повторить свои требования, на случай если кто-то в этой комнате притворяется тугодумом, но в этот момент он — дракон, отец моего будущего ребёнка, источник всех этих осложнений и поводов для анализов — вдруг слегка наклонился ко мне и, с выражением искренней заинтересованности, спросил:

— Кстати… а как тебя зовут?

Я медленно повернула к нему голову. Очень медленно. До такой степени, что даже шея словно скрипнула от напряжения. В этот момент даже сквозняк в комнате прекратил движение, будто решил не вмешиваться.

— Что ты сейчас сказал? — уточнила я, хотя прекрасно услышала. Иногда мозг просто отказывается сразу принимать такое.

Он, похоже, не заметил, как начинает копать себе яму. Или считал, что делает вежливый шаг навстречу.

— Твоё имя, — повторил он с тем самым выражением, с каким вручают почётную грамоту за добросовестную службу. — Я, признаться, так и не спросил. Не подумал в тот момент… обстоятельства были… ну, ты понимаешь. А сейчас вот — подумал, что мне было бы удобние до нашей свадьбы, да и после нее обращаться к тебе по имени.

Я не отвечала. Просто сидела, ощущая, как внутри начинает медленно, но уверенно подниматься тошнота — не утренняя, не физиологическая, а та, что идёт вместе с осознанием