Кири привязывает мула к ближайшему дереву, набрасывает на него одеяло и возится с ним, воркуя над его копытами, проверяя, нет ли травм, и даже скармливает мулу длинную оранжевую морковку.

Еще одно воспоминание нападает на меня, костяшки пальцев белеют, когда руки сжимаются в кулаки. Воспоминание, которое не потускнело — ни за десятки человеческих жизней, ни за десятилетия служения Хракану. Жестокий, пронзительный смех, нестройный на фоне криков, треск дерева и запах горелой плоти и жирного дыма. Горло сжимается, пульс колотится, и я зажмуриваюсь, заслоняясь от огня передо мной.

Это ничуть не притупляет воспоминания об огне в моем сознании.

— Нам нужно найти тебе одежду, — голос Кири прорывается сквозь шум прошлого, ясный как колокол. — Оружие и, конечно, сапоги. Не понимаю, почему я не подумала об этом, — размышляет она. — Наверное, слишком торопилась.

Я открываю глаза, раздраженный благодарностью, которую чувствую к ней за то, что прервала мои мысли, ее вздорность прорывается сквозь воспоминания о той ночи, ночи, которая изменила все.

— Твои собратья известны тем, что думают только о своей шкуре, — наконец говорю я.

— Не сдерживайся, — ярко говорит она, приседая перед огнем, растопыривая пальцы. — Не хотелось бы ошибаться насчет того, что ты на самом деле ко мне чувствуешь. Это была бы трагедия.

Мое раздражение трансформируется во что-то жестокое и ядовитое, укореняясь глубоко во мне, находя слишком готовые якоря в самих моих костях.

— Трагедия в том, что твоя богиня сделала с Хеской. Что она сделала с тобой и со всеми подкидышами, чьи семьи были убиты, и что она сделала с… — Я заставляю себя закрыть рот, останавливая поток слов.

Но рану это не останавливает.

Ничто никогда не остановит.

— На этой восхитительной ноте, — говорит Кири, ее зеленые глаза сверкают, пухлые губы — тонкая розовая полоска на лице. — Еда готова. Если, конечно, ты закончил свою тираду? — Вопрос сладок и легок, но я слышу в нем укор, твердый край.

Она ставит дымящийся котелок на заснеженную землю, доставая пару ложек. Я вскидываю бровь, затем решаю, что спрашивать, где она их взяла, не стоит усилий на разговор. Без сомнения, они из одной из сумок, что она вытащила из своего тайника в камнях.

Без сомнения, все это украдено у какой-нибудь бедной семьи, которая едва могла себе это позволить.

Я все равно заставляю себя есть.

Первая ложка обжигающе горячая, обжигает кончик языка, но мне все равно. Это лучшее, что я ел за многие годы. Еда в Коттлсайде была… достаточной, чтобы не умереть.

Я почти доедаю густую кроличью похлебку, когда понимаю, что она почти не ест, позволяя мне съесть большую часть.

Стыд наполняет меня, и я роняю ложку в котелок.

Я съел почти всю ее еду.

Взгляд, брошенный на нее, напоминает мне, кто она. И кем она будет для меня. Стыд сгорает дотла, легко сменяясь яростью.

— Тебе нужно поесть, — хрипло говорю я.

— Тебе нужно больше, чем мне, — просто говорит Кири, сплетая пальцы на коленях. — К тому же, я потеряла аппетит в канализации.

Я мычу, затем качаю головой. Не важно, нужно ли мне больше. Я не буду это есть. Я не поддамся на ее манипуляции. Вся ее доброта — притворство.

Ложь, как ее и учили последовательницы ее богини.

Я быстро встаю.

— Мыло? — Мысль о том, чтобы вымыться и поспать лежа, с полным желудком, почти больше, чем я могу вынести.

Она роется в кожаном мешке, снег ложится на ее длинные светло-каштановые ресницы и волосы. Снежинки выделяются, как бриллианты, на кроваво-красной косе.

— Держи, — говорит она. Ее теплые пальцы касаются моих, и обостренное ощущение ее силы, ее физического тела пронизывает меня, как сирена.

Мое тело напрягается, сразу настороженное. Прошли… годы с тех пор, как я в последний раз был с женщиной, десять лет с тех пор, как я мог делать больше, чем удовлетворять себя в редкие минуты, когда был без наручников в камере.

Мои пальцы смыкаются вокруг завернутого в вощеную бумагу и перевязанного бечевкой куска мыла, и я отрываю руку от ее.

Лучше не думать ни о чем, кроме неизбежного исхода клятвы, которую мы дали друг другу.

Глава 7

КИРИ

Богиня, он такой мудак.

И все равно мне его жаль. В смысле, я не должна его жалеть, потому что он явно заслужил свое заключение после того, что сделал, — но меня часто наказывали за излишнее сочувствие к последовательницам Солы.

Я тру пустой котелок снегом, пока пальцы не становятся красными и ободранными, а посуда не начинает блестеть в свете костра, металл отражает мое лицо.

Это уже не лицо рыжеволосой девчонки, залитой слезами, когда наставницы Солы по очереди пороли меня за то, что я спрятала котенка в своей койке, кормила его объедками.

Эмпатию и доброту выбили из меня, из всех подкидышей Солы.

По крайней мере, должны были.

Грибок фыркает с другого конца поляны, укрывшись под заснеженными ветвями.

Я достаю из-под плаща еще полморковки. Надо было положить ее в похлебку, но, видимо, я слишком мягкосердечна, даже сейчас. Снег хрустит под сапогами, когда я иду к мулу и протягиваю морковку. Дыхание Грибка восхитительно теплое на моей ладони, его нос мягкий и нежный, когда он задумчиво хрустит оранжевым овощем.

Он тычется носом мне в плечо, и я чешу его за длинными мягкими ушами — именно так он научил меня делать это два года назад, когда я освободила его от фермера, который, как я видела, избивал его за то, что тот не тянул слишком тяжелую телегу.

Что бы обо мне подумали Сестры Солы сейчас?

Мул, которого я обожаю, ест мою еду. Смертельное проклятие нависло надо мной. А лучше всего — рыцарь смерти, убийца моих так называемых сестер, теперь мой единственный шанс на выживание?

Спина ноет от воспоминаний об их заботе.

Я стискиваю зубы, и любое мимолетное облегчение, которое я нашла в теплой нежности Грибка, улетучивается.

— Спокойной ночи, хороший мальчик, — говорю я ему, почесав грязно-белую звездочку на его лбу и чмокнув его бархатистый нос.

Вздыхая, я бреду по снегу, который теперь валит по-настоящему зло, засыпаю костер и хватаю пару саквояжей с краденым добром, которые припрятала здесь, прежде чем отправиться в Коттлсайд освобождать Меча.

Меча, который ушел в лес без единого слова, с куском мыла.

Насколько я знаю, он там голый и замерзший, и, честно говоря, если бы не тот факт, что он мне нужен, меня бы это вполне устроило.

К сожалению, он