— Меч? — зову я. — Я ложусь спать. Если не вернешься через несколько минут, я пойду тебя искать. — В ответ — тишина. Стискиваю зубы. Бесит.

— Мне плевать, насколько сморщился твой крошечный член от снежного купания, — ору я. — Я притащу тебя обратно за него, и Грибок мне поможет.

Грибок вскидывает голову в знак согласия.

На краю поляны появляется тень, и в горле пересыхает. Белые волосы, темные глаза, черты, выточенные из чего угодно, только не из человеческой плоти.

— Я здесь, женщина, — рычит он, выходя на поляну. — Будешь орать еще громче — навлечешь на нас всех хищников, что бродят в этих горах, и твое проклятие станет наименьшей из твоих проблем.

— О, теперь ты заговорил. — Это вырывается у меня с придыханием, и я кашляю, пытаясь скрыть, что я запыхалась… из-за него.

На нем нет одежды.

Ну, его грязная рубаха обмотана вокруг бедер как слабая уступка скромности, но в остальном он…

Я сглатываю.

Он сногсшибателен. Слишком худой, это да, но нельзя не заметить изящные линии его тела, мощную мускулатуру, которая когда-то была и снова будет.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь, затем молча ругаю себя, потому что могу с тем же успехом прокричать ему, что, хоть мой разум и знает лучше, мое тело явно реагирует на него.

Тьфу.

— Хорошо, рада, что не нужно отправлять поисковый отряд, — монотонно говорю я и чуть ли не бегу к палатке.

— Верно. Ты и мул. Целый отряд. — Его низкий голос скребет по моей коже, и, несмотря на то что я полностью одета, это кажется слишком интимным.

Палатка. Палатка. Палатка.

Я откидываю полог и швыряю саквояжи внутрь, падая на вощеный холст, который отчетливо пахнет лошадиным потом и грязью.

Пахло и хуже.

А потом он здесь, Меч, втискивается в палатку, слишком большой, слишком голый и вообще слишком много всего. В палатке темно, особенно с учетом того, что снежные тучи заслоняют звезды, а костер снаружи медленно догорает.

Я упорно избегаю смотреть на него, просто на всякий случай.

И я точно не замечаю, что он, кстати, пахнет намного, намного лучше. Я украдкой нюхаю собственную подмышку, потому что теперь мне интересно, ужасно ли пахну я.

Но лучше ужасно пахнуть. Безопасность в вони, или что-то в этом роде.

Я прочищаю горло, снимая сапоги и расстегивая плащ, чтобы использовать его как одеяло. Носками я пихаю сумки в середину палатки, надежно между нами. Не то чтобы нам нужна физическая преграда.

Ни за что на свете один из нас не захочет быть ближе к другому, чем необходимо. Он это ясно дал понять.

Отвращение кривит мои губы. Может, на него и приятно смотреть, но я в жизни не встречала никого, кто смотрел бы на меня с такой неприкрытой злобой. Он скорее ударит меня в спину, чем попытается облапать среди ночи, я уверена.

К тому же, я плохо пахну. Так что вот.

Я начинаю расстегивать пояс с кинжалами, но в последний момент останавливаюсь.

— Не трогай меня, — внезапно говорю я ему. — Держи руки при себе этой ночью и каждой ночью. — Мои слова остры, как кинжалы, криво висящие у меня на поясе.

Он хмыкает в знак согласия.

— Не льсти себе.

Почему-то его тупой мудацкий ответ помогает, и часть напряжения уходит из моих мышц.

С этими словами я расстегиваю пояс с кинжалами и кладу его рядом с собой, прежде чем свернуться калачиком под плащом, подсунув одну руку под голову.

В темноте звук того, как Меч ложится, кажется непропорционально громким, и я зажмуриваюсь — только чтобы тут же столкнуться с мыслями о том, во что он одет.

— Лучше бы на тебе были штаны, — шиплю я в темноту.

Он просто смеется, низко и мелодично. Звук посылает дрожь по моему позвоночнику. Только потому что это шокирует. Я еще не слышала, как он смеется — и не видела, чтобы он улыбался, вообще.

Это последнее, что я слышу, прежде чем засыпаю, усталость утягивает меня вниз.

Я резко сажусь, просыпаясь мгновенно. Вокруг полная тьма, некогда трещавший костер молчит, как могила. Мои пальцы смыкаются на кинжалах, и хоть я не знаю, что вырвало меня из сна, сердце колотится, нервы напряжены до предела.

А потом я слышу это.

Странный кашляющий звук. Снег хрустит под чем-то тяжелым.

Я начинаю вставать, готовая изрубить все, что там снаружи, но сильные руки смыкаются на моих плечах, чистая теплая ладонь зажимает мне рот. Мои глаза расширяются еще сильнее, и на секунду я дергаюсь.

Губы прижимаются к краю моего уха, и я замираю полностью, костяшка хрустит, когда я слишком сильно сжимаю кинжал.

— Все в порядке. Оно не причинит нам вреда. И мулу. Скорее всего, — шепчет он мне в ухо. — Но если закричишь или нападешь на него? Пожалеешь. — Одна рука легко поглаживает меня по спине вверх-вниз, словно он пытается меня успокоить.

Что абсурдно. Полностью, абсолютно абсурдно. Нелепо. Может, я сплю.

Звук шагов, хрустящих по снегу, приближается, и Меч сжимает свою огромную ладонь на моем рте — не жестко, просто достаточно, чтобы заглушить любой звук, который я могу издать, если решу его не слушать.

Он, должно быть, не понимает, как сильно я ценю свою шкуру.

То, что там снаружи, большое, и ткань палатки вздрагивает, когда существо движется вокруг нее. С крыши палатки сползает ком снега, но рука Меча продолжает гладить мой позвоночник.

В палатке тепло и уютно, и я моргаю медленно, еще медленнее, и я достаточно устала, чтобы расслабиться и откинуться на его большое горячее тело, вопреки себе.

Он обнимает меня не потому, что хочет, рассуждаю я.

Он просто пытается не дать мне сделать то, что приведет к смерти нас обоих. Наверное, из-за клятвы.

Можно воспользоваться его теплом… и чувством безопасности. От клятвы, конечно. Он не причинит мне вреда, он не может.

С чувством удивления я снова проваливаюсь в сон.

Шум крыльев снаружи будит меня, и я ворочаюсь, одеяло тяжелое и удушающе жаркое вокруг меня.

Тяжелое. Мои глаза распахиваются, и я застываю… только чтобы понять, что я не единственная твердая вещь в палатке.

Это не одеяло. Это даже не мой плащ, который, судя по лохмотьям, опутавшим мои ноги, я сбросила где-то ночью… и заменила на Меча.

Он свернулся