— Пойдём, солнышко. Я помогу тебе надеть куртку.

Маша выходит в прихожую. Мама за ней. Мы остаёмся вдвоём. Кирилл смотрит на меня так, будто я у него что-то украла.

— Довольна?

Я даже не сразу понимаю.

— Чем?

— Настроила ребёнка.

— Она видела моё лицо. У нашей дочери больше сострадания ко мне, чем у тебя. И я рада, что она не похожа на тебя.

Он подходит ближе.

— Не делай из меня монстра.

— Я не делаю. Я просто больше не ретуширую.

— Полина беременна, — говорит он глухо. — Я не могу её бросить.

— А меня мог?

Он молчит. Спасибо хотя бы за честность тишиной. ьЯ закрываю сумку.

— Документы заберу.

— Вера, подожди.

— Нет.

— Что мне делать?

Вот теперь я смотрю на него по-настоящему.

Передо мной стоит мужчина, которого я любила. Отец моей дочери. Человек, ради которого я много лет сокращала себя до удобного размера. И он спрашивает у меня, что ему делать, после того как сам всё разрушил.

— Взрослеть, Кирилл.

— Что?

— Взрослеть. У тебя скоро второй ребёнок.

Он вздрагивает.

— Ты жестокая.

— Нет. Я больше не удобная для тебя.

В прихожей мама уже стоит одетая. Маша рядом, в куртке, с рюкзаком, держит клетку. Семён бегает в колесе. Единственный в этой квартире, кто продолжает заниматься своим делом.

Я беру сумку. Кирилл идёт за мной.

— Мы ещё поговорим.

— Через адвоката.

— О Маше я буду говорить не через адвоката.

— О Маше — особенно через адвоката.

— Ты пожалеешь.

Мама открывает дверь и оборачивается.

— Кирилл, вы сегодня уже наговорили на один хороший судебный абзац. Не продолжайте дальше, если хотите видеться с дочерью.

Он сжимает зубы. Я выхожу из квартиры.

Маша идёт рядом. Мама впереди, как ледокол. За спиной остаётся Кирилл, наша квартира, суп в холодильнике, рубашка на стуле, свадебное платье в шкафу и жизнь, в которой я слишком долго ждала, что меня снова выберут.

У лифта Маша вдруг берёт меня за руку.

— Мам.

— Да?

— А у папы будет другой ребёнок?

Я закрываю глаза на секунду. Врать нельзя. Правду надо давать так, чтобы она не убила.

— Да, похоже.

Она молчит. Лифт едет долго. Очень долго. Будто тоже не знает, как спуститься из этой жизни в другую.

— А я ему теперь не нужна? — спрашивает Маша.

Я резко приседаю перед ней, прямо в подъезде, с сумкой на плече, пальто расстёгнуто, сердце где-то в горле.

— Нужна. Слышишь? Ты ему нужна. То, что взрослые делают больно друг другу, не значит, что дети становятся меньше любимыми.

— Но он кричал.

— Он неправильно себя ведёт. И я буду с ним разбираться.

— А ты справишься?

Вопрос простой. Детский. Самый страшный.

Я смотрю на дочь. Потом на маму. Потом на клетку с хомяком, который наконец остановился и смотрит на нас, как судья маленького пушистого суда.

— Да, — говорю я. — Справлюсь.

И впервые за сутки не чувствую, что вру.

На улице холодно. Мама ставит сумку в багажник такси. Маша садится в машину с Семёном. Я уже собираюсь сесть рядом, когда телефон вибрирует.

Сообщение от неизвестного номера.

«Вера, это Полина. Нам нужно поговорить. Кирилл не сказал вам всей правды».

Я смотрю на экран.

Мама замечает моё лицо.

— Что ещё?

Я медленно поворачиваю телефон к ней.

Она читает.

— Вот же ж семейный сериал без бюджета на сценариста.

Я должна бы выключить телефон. Сесть в машину. Уехать. Не отвечать любовнице мужа, беременной любовнице мужа, женщине с моим кольцом на пальце.

Но большой палец уже зависает над экраном.

Потому что если Кирилл не сказал всей правды, значит, дно у этого дня ещё не найдено.

А я, как назло, только начала учиться плавать.

Глава 3

Я смотрела на сообщение Полины и никак не могла решить, что хуже: то, что любовница моего мужа писала мне, или то, что я почти сразу захотела ответить.

Не из любопытства. Хотя нет, вру, из-за него тоже. Любопытство — вообще отвратительное чувство, когда жизнь уже и так положила тебе на стол достаточно доказательств, чтобы не открывать новые файлы. Но если женщина, которой вчера подарили кольцо, пишет: «Кирилл не сказал вам всей правды», — нормальная нервная система, наверное, должна выключить телефон, сесть в такси и попросить водителя ехать куда угодно, лишь бы подальше от этого цирка.

Моя нервная система нормальной уже не была.

Она стояла где-то рядом с хомяком Семёном, клеткой, сумкой с документами, мамой в боевой готовности и Машей, которая сидела в машине с таким лицом, будто за одно утро стала старше на несколько лет.

— Не отвечай, — сказала мама.

— Мам.

— Что «мам»? Не отвечай. Любовницы, которые пишут жёнам, редко несут хорошие новости и пироги.

— А если это важно?

— Вчера кольцо на пальце было важно. Беременность была важна. Угроза ребёнком была важна. Нам на сегодня уже хватит важного.

Я посмотрела на экран.

Полина. Без фамилии. Просто неизвестный номер. Сообщение висело короткой строкой, но почему-то занимало весь воздух.

«Вера, это Полина. Нам нужно поговорить. Кирилл не сказал вам всей правды».

Мама выдернула у меня телефон.

— Эй!

— Я старшая, мне можно.

— Мне тридцать четыре.

— Значит, я тридцать четыре года тренируюсь спасать тебя от глупостей. Пока получается с переменным успехом.

Она прочитала сообщение ещё раз, прищурилась и неожиданно протянула телефон обратно.

— Отвечай.

— Ты только что сказала не отвечать.

— Я передумала. Но встреча — только в людном месте. Без драматических подъездов, машин и «давайте поговорим там, где тихо». Тихо они уже наговорили.

Я набрала:

«Что именно он не сказал?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Не по телефону. Пожалуйста. Мне страшно».

Я усмехнулась. Нервно, зло.

— Ей страшно.

Мама открыла дверцу машины.

— Замечательно. Всем страшно. Очередь пусть занимает.

Маша подняла глаза.

— Кому страшно?

Я быстро убрала телефон.

— Одной женщине.

— Той, с кольцом?

Сердце кольнуло.

— Да.

Маша посмотрела в окно.

— А ей папа тоже кричал?

В машине стало тесно от этой фразы. Мама села на переднее сиденье и очень тихо сказала:

— Вот за это я бы ему отдельно выставила счёт.

Я обошла машину, села рядом с Машей и взяла её за руку.

— Зай, сейчас мы поедем к бабушке. Ты поешь, отдохнёшь, Семёна поставим в безопасное место, чтобы он не участвовал в семейных переговорах.

— А ты?

— А я ненадолго встречусь с этой женщиной.

Маша повернулась ко мне резко.

— Зачем?

— Потому что иногда надо понять всю правду, чтобы взрослые потом не врали ещё