— Эм… Привет, — говорю я. — Ты, случайно, не потерялась?

— А ты — та, которая вчера ляпнула, что папа вечно хмурый как дед?

Я замираю.

— Ты что, шпион?

Она пожимает плечами.

— Я просто слушаю. Иногда. Когда папа говорит про странных девочек.

Я чувствую, как на меня сзади прожигает взгляд сам папа.

— Лив, — звучит голос Романа.

Чуть хриплый, чуть предупреждающий.

— Мы так разговариваем?

Лив оборачивается.

— Я принесла термос. Ты забыл.

Пауза.

— А она прикольная.

И тянет мне руку.

— Я — Лив. Меня сложно не любить.

— Лея. Я… не спорю.

Жму её ладонь, а в груди тепло. Неловко, непривычно… и приятно.

— Папа сказал, ты, наверное, не останешься. Все тут редко остаются. Особенно те, кто делает странное лицо, когда видит мышей.

Блядь. Мышь. Она про мышь в кладовке.

— А я — сюрприз, — отвечаю, подмигивая. — Я остаюсь.

Лив улыбается.

Роман смотрит молча. Долго. Будто пытается меня прочитать, как статью без заголовка.

И я… выдерживаю взгляд.

— Я могу сидеть тут? — спрашивает Лив, усаживаясь на высокий барный стул и качая ногами. — Папа говорит, что мне нельзя пить пиво, пока мне не исполнится восемнадцать. Или двадцать один. Он не уверен.

— Хороший у тебя папа, — хмыкаю, наливая ей сок. — Прям строгий?

— Только с другими. Со мной — просто упрямый. Как кофе без сахара. Типа полезно, но противно.

Я ржу. В голос.

Лив смотрит на меня абсолютно серьёзно.

— Ты странная, но весёлая. Мне можно приходить сюда ещё?

— Тебе сюда вообще нельзя, Лив, — говорит Роман, подойдя сзади, и кладёт руку на спинку её стула.

Она задирает голову:

— Пап, у тебя работа. У меня каникулы. А у Леи прикольные истории. Win-win.

Он хмурится. Смотрит на меня.

— Ты ей рассказывала истории?

— Только одну. Про то, как я упала лицом в соус. Это не криминал.

— Зато зрелищно, — вставляет Лив.

— Лея, — говорит Роман, низко и спокойно. — Не поощряй это. Она уже третий день строит план побега из школы, потому что “у взрослых жизнь интереснее”.

— Ну… ложью это не назовёшь.

Лив смотрит на меня с выражением «видишь, я же говорила».

Роман вздыхает.

— Идём. Ты обещала быть дома к семи.

— Я была, но ты не был. Вот я и пришла сюда.

— Это шантаж?

— Это логика, — парирует она.

Он смотрит на неё. Потом на меня. И в его глазах — что-то почти тёплое… и сразу же убрано.

— Хорошо. Только не мешай.

Он достаёт блокнот и отходит, но прежде чем совсем уйти, говорит уже тише:

— Она к тебе привяжется. А потом ты уедешь.

Я встречаю его взгляд.

— Я не уезжаю.

Он будто бы хочет что-то сказать… но просто кивает. И уходит в сторону кухни.

Лив садится, пьёт сок и шепчет:

— Он в шоке. Я вижу.

Пауза.

— Ты ему нравишься.

— С чего ты взяла?

— Он слушает тебя. А папа почти никого не слушает. Даже меня.

Я сглатываю. Потому что это прозвучало слишком серьёзно. Для ребёнка.

Но она снова улыбается и тянется ко мне.

— Можно я позову тебя как-нибудь по-смешному? Лея — скучно.

— А ты что предлагаешь?

— Лимонка.

— Почему?

— Маленькая, вроде милая, но взрывается. Особенно на папу.

Пиздец. Походу, это любовь.

* * *

Дом. Тишина.

Я снимаю кеды, швыряю сумку на стул и падаю на диван, глядя в потолок.

Я жива.

После дня с кучей заказов, недосыпом, ребёнком-торнадо, Кэсс и её перманентным сарказмом, Майло с его «антиразговорами» и Романом, который смотрит, как будто я — вопрос, на который он не хочет знать ответ…

Я жива. И даже, чёрт возьми, улыбаюсь.

На кухне скрипит пол. Дом старый, но уютный.

Не тот уют, что в глянцевом каталоге, а такой, где стены дышат воспоминаниями, где письма лежат в ящиках, и где сквозняки приносят запах лаванды и старого дерева.

Здесь была бабушка.

И она, кажется, знала, что я приеду.

Может, даже верила, что я останусь.

Смотрю на кружку с чаем. Мятный. Я не люблю мяту. Но она тут — как будто от неё.

Надо бы вымыть пол. Или починить дверь на веранду. Или…

Или просто посидеть в тишине.

Телефон гаснет в руке. На экране — ни одного сообщения от матери. Ни «как доехала», ни «живой ли твой план Б».

О, как удивительно. Моя мать снова в роли главной фанатки — только не моей.

Слышу стук дождя по стеклу. И думаю…

А если не уезжать?

Не из города. Не из этого странного, шумного, пахнущего алкоголем бара.

А из себя той, которая всегда жила в бегах. Которая ничего не заканчивала. Которая не верила, что может остаться.

А если, сука, остаться?

И позволить себе быть. Работать. Дружить. Смотреть в глаза дочке угрюмого бармена, у которой язык острее ножа, и которая впервые за долгое время сделала меня мягче.

И может, просто может — дать шанс тому взгляду, в котором столько войны, будто Роман до сих пор в окопе.

А вдруг… это не бой? А начало мира?

Я закрываю глаза.

Улыбка сама появляется. Тихая. Почти неощутимая.

Но она есть.

Глава 4: Точка невозврата

Лея

Утро было странно… тёплым.

Не потому что солнце — оно, как назло, лупило прямо в лицо сквозь щели в занавеске, — а потому что я проснулась без привычного ощущения, будто на мне висит тонна говна и чужих ожиданий.

Что-то было… легко. Тихо.

Я не привыкла к тишине, кстати. Обычно она пугала.

Но сегодня — нет. Сегодня она звучала, как передышка.

Я сбросила одеяло, натянула старую футболку и вышла на кухню.

Дом пах сыростью, временем и… пирогом?

Я дернулась к духовке — пусто. В голове сразу параноидальное:

Чёрт, я лунатик? Уже пеку во сне?

Оказалось, нет. Просто кто-то — с вкрадчивой жуткой вежливостью — сунул на подоконник накрытую фольгой тарелку с запиской:

«На случай, если ты не умеешь завтракать. Г.:)»

Я усмехнулась.

— Ну охуеть. Я в городе, где даже жратва здоровается.

Села на табуретку, уставившись на яблочный пирог, как будто он мне сейчас даст ответы на все вопросы жизни.

Ты реально остаёшься здесь, Лея?

Раньше я бы уже сидела в автобусе. Убегала от «слишком спокойно», «слишком близко», «слишком по-настоящему».

А сейчас…

Я кусаю пирог. Он — с корицей. Бабушка так делала. Наверное.

И впервые за долгое время не хочется никуда.

— Доброе утро, зайчонок! — Грета ввалилась в дом, как ураган на каблуках, с очередным пирогом и двумя