Я пошла вперёд, будто не чувствовала, как сердце грохочет в ушах. И вот он — за стойкой.

Роман.

Выглядел он так, будто мог одним взглядом свалить быка. Или меня. Что, скорее всего, было бы приятнее, чем вот это молчание.

— Я слышала, ты ищешь помощника, — выдала я первым делом.

Он поднял на меня глаза. Медленно. Ледяной взгляд.

Ни грамма удивления.

— И что?

— Я вхожу в топ-10 лучших людей, которые умеют наливать виски и выглядеть, как будто знают, что делают.

— А на деле?

— Ноль опыта. Но дохрена харизмы.

Он молчал.

Я решила добавить ещё каплю дерзости.

— Слушай, либо ты берёшь меня попробовать, либо я иду работать в пекарню, и через месяц тут все растолстеют. Хочешь взять это на себя?

Он усмехнулся. Чуть. Еле заметно.

— Хрен с тобой. Одна ночь. За стойкой. Если не облажаешься — поговорим. Если облажаешься — дверь там же, где вошла.

— Договорились.

— Фартук там, — кивнул в сторону задней комнаты. — И… не лезь к шотам. У них свой характер.

— Я люблю проблемные напитки.

Он снова усмехнулся. Боже, у этого мужчины была улыбка, как у дьявола в хорошем настроении.

Я зашла за стойку, нацепила фартук и огляделась.

Всё было… несложно. Почти. До момента, пока первый посетитель — какой-то лысоватый тип — не начал сыпать «солнышками» и «малышками», будто я тут ради чаевых и дешёвых намёков.

— Эй, детка, а ты тут новенькая, да? Сразу видно — тебя стоит попробовать.

Я улыбнулась, но без тени доброты.

— Ты меня с бургером не перепутал? Попробуй — и подавишься.

Он хотел что-то сказать, но не успел.

Роман уже стоял рядом. В молчании. Просто встал, посмотрел на него.

Тот сдулся моментально.

— У нас тут не меню с персоналом, — бросил Роман и вернулся к своему месту.

Но когда проходил мимо меня, пробормотал тихо:

— Неплохо.

Я стояла там, за стойкой, в фартуке, в городе, где никто меня не знал, рядом с мужчиной, от которого пахло грозой.

И почему-то впервые за долгое время я чувствовала, что дышу.

* * *

Дом ночью звучал по-другому.

Деревянные половицы шептались, стены будто вздыхали, а за окнами — только темнота и редкий крик совы, будто напоминание: ты теперь здесь, Лея, привыкай.

Я стояла на кухне босиком, с бокалом дешёвого вина, которое купила «на всякий случай».

Случай пришёл в виде эмоционального перекипания после вечера в баре.

Он был там. Рядом. Весь вечер.

Не то чтобы присматривал — скорее, чувствовал.

Он двигался, как хищник: тихо, точно, уверенно.

А когда разговаривал с клиентами — был холоден. Но не со мной.

Со мной он был… настороженно мягче.

Может, я себе навешиваю, конечно.

Может, я просто давно не встречала мужчину, от которого хотелось бы сбежать и залезть под его куртку одновременно.

Я села на подоконник, подтянула колени и уставилась в темноту.

Где-то там, напротив, жил он.

Мужчина с дочкой, с демонами в глазах и голосом, как будто его чаще используют для команд, чем для ласки.

А я — та самая девочка, которая снова строит себе сказку из осколков.

И вроде знаю, что делать этого нельзя, а всё равно…

Чёрт, мне даже снился он.

Только там он был ближе.

Он подходил, смотрел на меня, брал за подбородок и говорил: «Твоя проблема в том, что ты никогда не просишь. А я мог бы дать всё».

Я вздрогнула.

Не от холода. От себя.

От этой мысли.

Дом тихо скрипнул.

Я допила вино, выключила свет и пошла наверх.

И где-то в животе — ощущение, как будто этот город уже разбудил что-то во мне.

Что-то дикое, упрямое и, возможно, опасное.

* * *

— Улыбайся, Лея. Ты же не хочешь испортить клиенту настроение?

— Да, мистер Грин.

Мой начальник вечно пах табаком и дешёвым одеколоном, но при этом считал, что у него есть моральное право поправлять мою форму, трогать за плечо, если «подавлена», и вечно смотреть, как будто я блюдо дня.

А клиенты…

— Сладенькая, можно мне твой номер вместо чека?

— Официантка, вы всегда так медленно обслуживаете или только меня игнорируете?

— Лея, ты снова не предложила VIP-зал господину Хендерсону. Мы ж не хотим терять важных клиентов, верно?

— Нет, мэм. Не хотим.

Я улыбалась. Всегда.

Когда хотелось закричать, когда ноги гудели, когда бывший писал мне “ты всё равно никому не нужна”, а мама присылала голосовуху на 2 минуты о том, что я опять всё делаю не так.

Я глотала.

Улыбалась.

Наклонялась чуть ниже, чтобы не злить начальство.

Говорила «не переживайте, я всё исправлю», даже если они были неправы.

Потому что у меня не было выбора.

Сейчас я лежала в кровати в доме с трещинами на стенах и с мебелью, которую можно было считать антиквариатом.

Но я проснулась — впервые за долгое время — без будильника, без ощущения, что меня сейчас будут ломать и подчинять.

И да, я вчера уставилась в глаза мужчине, который мог раздавить взглядом.

Но не потому что хотел сломать — потому что он сам был сломан.

И я видела это.

И, может, именно поэтому меня к нему и тянуло.

Я стояла за стойкой, под фальшивой уверенностью и настоящей паникой.

Один раз уронила бокал, два раза перепутала заказ, трижды чуть не послала клиента, но… выжила.

И даже, кажется, не облажалась до точки невозврата.

Роман почти не говорил.

Он просто смотрел.

Из тени. Из угла.

Иногда кивал, если всё было норм. Иногда хмурился, и у меня внутри сразу всё сжималось.

Но ближе к полуночи… я начала кайфовать.

Мужик с гитарой запел у окна, кто-то смеялся, девушка рядом села на стойку и щёлкала пальцами под музыку.

А я наливала коктейли, шутила с парой девушек, ловила атмосферу.

И ловила взгляд.

Тот самый.

Тёмный, колючий, опасно-спокойный.

Роман смотрел, как будто не понимал, как чёрт возьми, я сюда попала.

И почему мне не страшно.

* * *

Она была чересчур.

Чересчур громкая.

Чересчур дерзкая.

Чересчур живая.

Роман не любил «чересчур».

Он любил порядок, тишину, понятные правила.

А она…

Она ворвалась за стойку, как ураган, вцепилась в шейкер, как будто родилась с ним в руках, и глянула на него, как будто знала все его слабые места.

Она была неуклюжей. Не знала, где что лежит. Пару раз чуть не сбила полку локтем.

Но она дышала этим местом, как будто уже