— Значит, ты всё-таки приехала, — сказала она, нажимая на газ.

— Ага, внезапно, — я пожала плечами. — Сама не думала, что всё настолько… настоящим окажется.

— Твоя бабушка была странной женщиной. Говорила, что дом когда-нибудь всё равно найдёт свою хозяйку.

— И видимо, это я. Хозяйка с двумя чемоданами, кредиткой на издыхании и разбитым GPS.

Грета фыркнула.

— Ты прям как она. Умела отвечать быстро, но не всегда знала, когда заткнуться.

Я хмыкнула.

— Расскажите… какая она была?

— Суровая. Но справедливая. Не терпела глупых людей и дешёвый кофе. Любила тишину и радиоприёмник. А ещё держала при себе немного слишком много вина… и одну кошку, которая, я клянусь, умела смотреть с осуждением.

— Мне о ней почти ничего не рассказывали. Мама… не особо горела желанием.

— Твоя мать была… ну, скажем, не из тех, кто выбирает сложные пути. Она уехала отсюда быстро, громко и, как по мне, не особо оглядываясь.

Мы замолчали.

Ветер гнал пыль по дороге, вдоль которой стояли старые дома — каждый как будто шептал свои истории.

— А вы знали моего… ну, бывшего?

— Нет. Но я знаю, как ты выглядишь после него.

Я резко повернулась к ней.

— Что?

Грета не смотрела на меня. Только продолжала вести машину.

— Таких, как ты, я видела много. Они приезжают сюда, будто сбежали с фронта. Сначала прячутся. Потом оживают.

Она наконец глянула на меня.

— Просто позволь себе не бояться. Тут никто тебя не тронет.

Дом стоял на углу улицы, будто обиделся на остальной мир и отвернулся.

Старый, двухэтажный, облупленная краска, заросший палисадник. Но в окнах не было пустоты — в них была… история.

Я вышла из машины, подошла ближе. Шаг — и доска на крыльце жалобно скрипнула.

— Ну здравствуй, странное наследство, — пробормотала я, глядя на дверь.

— Ключ под камнем. Она всегда так делала, — кивнула Грета на декоративный валун у ступеней.

Подняв ключ, я медленно повернула его в замке. Щелчок. И воздух изменился.

Я открыла дверь.

И меня обдало запахом — старых книг, пыли, лаванды и… одиночества.

Комната была полутёмной, но солнечные полосы пробивались сквозь ставни.

Я сделала шаг внутрь.

— Осторожней, пол в гостиной провалился после последнего дождя, — сказала Грета.

— Прекрасно. Прямо как в жизни: везде, где я ступаю, трещит по швам.

Я обошла гостиную. Старый диван. Вязаный плед. Книжная полка, подпертая банкой из-под персиков.

На стене — фотография. Чёрно-белая. Женщина с острым взглядом. Бабушка. Стоит у этого же дома, но лет на сорок раньше. Смотрит в камеру так, будто готова сожрать весь мир.

— Она была той ещё ведьмой, — усмехнулась Грета, — но тебя бы она полюбила. Или хотя бы уважала.

— Это уже больше, чем я могу сказать о собственной матери.

Кухня. Всё, как будто застыло в моменте.

Скатерть на столе. Кружка. Сухой букет.

Я провела пальцами по шкафчику — на подушечках осталась пыль.

Даже пыль здесь была домашней.

— Смотри наверху. Там спальня. Всё остальное твоё на сегодня.

Я поднялась по лестнице. Она скрипела, как будто жаловалась на годы.

Спальня была… уютной в своей усталости. Кровать с высоким изголовьем, занавески, сшитые вручную, и старая шкатулка на подоконнике.

Я села на кровать.

И вдруг — облегчение. Тихое. Спокойное.

Может, оно и не вечное, но впервые за долгое время я не хотела убегать.

Я провела ладонью по изголовью кровати. Дерево гладкое, местами потёртое, как будто бабушка часто опиралась на него, сидя здесь, в тишине.

На тумбочке — пыльный фонарь и книга без обложки.

Я открыла ящик — пусто.

Но под кроватью что-то зашуршало.

Присела, заглянула. Картонная коробка, завёрнутая в бежевую ткань и стянутую старым кружевом. Достала, сдула пыль.

На крышке — выцветшая надпись: “Маргарет — для Лоры. Не открывать, пока не поймёшь, зачем.”

Лора — моя мать.

Я села на пол. Сердце стучало, как будто знало, что будет больно.

Открыла.

Внутри — письма. Десятки. Все подписаны бабушкиной рукой. Все адресованы моей матери.

И все… неотправленные. Конверты с марками, но нет штампа.

Я вытащила одно, разорвала край, достала аккуратно сложенный лист.

“Лора, ты не обязана любить меня. Но ты обязана помнить, кто ты и откуда. Прекрати убегать. Я не виню тебя за злость — я тоже когда-то была такой. Я молюсь, чтобы ты не сломала свою дочь тем, что когда-то сломало тебя.”

Горло сжалось. Я выдохнула.

Это не было обвинением. Это была боль, завёрнутая в заботу.

Я прочитала ещё одно. Потом ещё.

Письма были злыми. Мудрыми. Упрямыми. И в каждом — попытка достучаться. Не к матери. К человеку, который был до неё.

Я положила письма обратно. Закрыла коробку.

Не потому что мне хватило.

А потому что я наконец поняла — бабушка знала, что я сюда приеду. Не Лора. Я.

И она оставила мне то, чего никто не дал — правду.

— Переезд — это не просто вещи перевезти, — заявила Грета, когда я вернулась из спальни. — Надо с людьми знакомиться. Иначе город сожрёт тебя как батон без масла.

Я хотела съязвить, но промолчала. Вроде как она была права.

— Пойдём. Покажу тебе, кто тут живёт и где нормальный кофе.

Мы шли пешком — Грета бодро семенила рядом, размахивая рукой, как командир на утреннем построении.

— Вот миссис Кларк, печёт пироги, но продаёт, будто они из золота. Говорит, “секретный рецепт”, а я-то знаю — она просто кладёт туда больше масла и сплетен.

— Очаровательно, — хмыкнула я.

— Там Джо, местный автомеханик. Молчит, как могила, но если к нему зайдёшь — кофе нальёт, пожурит, как будто ты его дочь, и отремонтирует тебе не только машину, но и веру в человечество.

— Он холост? — спросила я с приподнятой бровью.

Грета хохотнула.

— Тебе оно не надо. Поверь. Он любит только карбюраторы и винил.

Мы обошли квартал. Маленький магазинчик, кофейня, библиотека, которая выглядела так, будто вот-вот рухнет под весом собственных книг.

А потом я увидела его.

Дом напротив. Тот самый. Окно второго этажа.

Мужчина стоял, прислонившись к раме, пил из кружки и смотрел вниз.

На меня.

Я застыла.

Он не улыбался. Но взгляд… тот же, что был в переулке. Суровый. Прямой. Как будто в нём не было ни капли случайности.

— Кто это? — спросила я негромко.

Грета заметила, куда я смотрю, и на её лице мелькнуло что-то вроде… задумчивости.

— А, это Роман. Хозяин бара на углу. Ветеран, одиночка, живёт с дочкой. Люди говорят,