Я пожала плечами.

– Ну, скорее не получится. Мне нужны гарантии. Перво-наперво, хочу, чтобы Хлебников подарил свою часть квартиры мне или детям. И заодно составим брачный контракт, по которому он не станет претендовать на оставшееся после продажи дома имущество при разводе. Вообще. Ни на какое. И только в этом случае я соглашусь заняться всем этим. Когда же мне удастся продать дом, мы поделим деньги так: Хлебников получит ту сумму, которая нужна на операцию и реабилитацию. Или что там нужно? Остальное – мне.

Алёна вскочила и тут же закивала:

– Там какие-то дорогие материалы нужны. Можно дешёвые, но они того эффекта не дадут. А потом долго надо восстанавливаться. А ещё рак этот проклятый!

Она опять искривилась, и мне показалось, что меня ждёт ещё одна слезоточивая сцена. Было ли мне жаль мужа или Алёну? Нет. Я жалела лишь о том, что у моих детей в одночасье, как по щелчку пальцев, отец исчез в виде опоры. И вряд ли уже вернётся вновь. В остальном, Веня вёл себя так, что у меня уже отрезало все чувства в его сторону. Как говорится: «Можно любить всю жизнь, а разлюбить в четверг».

– Тогда так и поступим. Я найду юристов и нотариусов, чтобы они помогли мне сделать всё по закону, но так, чтобы ни я, ни мои дети не пострадали. И тогда приступим к делу…

Алёна переступила с ноги на ногу. Создавалось впечатление, что она хочет сказать что-то ещё, но баба Хлебникова промолчала.

– Я Никитку пока выпишу, – сказала она, и я, кивнув, указала на дверь.

– Думаю, наша беседа на этом закончена. В следующий раз, когда приспичит со мной пообщаться, будь добра использовать для этого телефон. Не зря же его изобретали.

Алёна ушла. Как бы ни одаривала меня взглядами, в которых сквозили какие-то нехорошие эмоции, понимала, что теперь от меня будет зависеть очень многое.

Вряд ли кто-то покусится на дом, если от него продавать половину. А то и вовсе судебные тяжбы могли сделать всю нашу недвижимость временно неликвидной. А пока можно было отыграть всё назад, мне стоило подумать, как выйти из ситуации с наименьшими для себя потерями.

Заперев за Алёной, я отправилась, наконец, завтракать. И обсуждать с девочками случившееся. Как бы там ни было, они тоже были втянуты во всю эту историю. И уже стали её неотъемлемой частью.

Общение с Алексеем, который заехал за мной вечером этого же дня, привносило в мою жизнь те нотки, которые были пропитаны ощущением спокойствия. Даже просто обычный разговор с этим мужчиной, который, словно чувствовал, о чём со мной стоит беседовать, а о чём лучше промолчать, приносил мне чувство умиротворения.

И вот я, устроившись в его машине и попросив отвезти меня в посёлок, выдохнула, даже не сдерживая облегчения.

– Какие новости? – спросил меня Киселёв, когда мы проехали в молчании минут десять.

– Пока я не успела их толком обдумать, – откликнулась я.

– Так давай обдумаем вместе? – просто предложил Алексей, и я выдала ему всё, что случилось сегодня.

Говорила о приходе Алёны, о Вене, который пострадал, о том, что уже связалась с юристом, чтобы завтра встретиться и обговорить план дальнейших действий.

Киселёв слушал, не перебивая, а когда я договорила, произнёс:

– Я в курсе Хлебникова. Не думал, что всё так печально.

Он помолчал какое-то время, потом снял руку с руля, завёл за голову и взъерошил свои волосы на затылке.

– Если я Инге скажу, что ты дом продаёшь, это ничего? – спросил он.

Я поджала губы, чтобы не улыбаться. Неугомонная сестра Алексея, с которой мы провели целый час, говоря о всяком, в принципе, производила на меня приятное впечатление.

– Она как раз подумывала переехать за город. Ты не думай, если скажешь, что тебе это претит – я лезть не буду.

Я покачала головой.

– Не претит. И если мы так быстро отыщем покупателя – это будет просто отлично. Чисто по-человечески, конечно, стоит Вене помочь.

Киселёв сжал челюсти, будто бы хотел что-то сказать, но сдерживался. И всё же выдал:

– Только по-человечески? – уточнил он, едва повернув ко мне голову.

– Только так, да, – уверенно ответила я, и на этом разговор был закончен.

В дом я ехала для того, чтобы понять на месте, какие вложения потребуются, чтобы он предстал для покупателей в наиболее выгодном свете. Когда Лёша припарковался у ворот, я сразу узнала машину, которая стояла у дома. Это был автомобиль, принадлежащий свёкрам.

С того вечера, как я уехала, оставив их с сыном и Алёной разговаривать, мы почти не общались. И вот, как оказалось, Сергей Игоревич и Светлана Артёмовна, с высокой долей вероятности, приезжали к внуку, чтобы с ним побыть. Ещё существовала вероятность, что свёкры просто находятся здесь, чтобы забрать Венины вещи, но я почему-то сразу подумала о самом плохом.

– Тебя подождать снаружи, или помощь нужна? – спросил меня Алексей, когда мы покинули машину.

Дурацкое чувство, что я не хочу, чтобы Киселёв стал свидетелем того, как родители Хлебникова выбрали общение с нагулянным внучком, исчезло быстро.

– Помощь нужна, – кивнула я и направилась к дому.

А когда поднялась на крыльцо и вошла внутрь, увидела картину: здесь была только мать Вени. И она, судя по тому, как сюсюкалась с Никитой, уже успела очень привязаться к сыну Алёны.

– Господи, Даша! – выдохнула Светлана Артёмовна, приложив руку ко рту.

Хорошо хоть ребёнка не выронила и он не пострадал, а то мало ли.

– Не пугайтесь вы так, – проговорила я, не сумев сдержать горькой усмешки. – Или думаете, что я с порога начну вам высказывать за то, что вы решили стать Никите бабушкой?

По правде говоря, меня это не задело. Почти. Я даже отчасти понимала свекровь, которая всегда проявляла свою заботу в адрес Эми и Майи, и пару раз даже сказала, что была бы очень счастлива понянчить ещё внуков. Вот теперь она и занималась ребёнком, пока Алёна ухаживала за несчастным Веней.

– Нет, Даша… – покачала головой мать Хлебникова. – Я же тебя очень хорошо знаю.

Она уложила малыша в люльку, которую, очевидно возила по дому следом за собой. Смотрела на меня так, что мне даже стало неудобно. Как будто я должна была высказать свекрови за её плохое поведение. Или хуже