Мы переписывались, и Фекла рассказывала о производстве дамских костюмов из шелка, которое она открыла, о втором сыне, потом о третьей дочке. Они звали нас в гости, но наша семья пропадала летом в бескрайних полях пшеницы, а зимой корпела над очередным чудо-саженцем.

В одном из писем Фёкла намекнула мне, что нужно способствовать некоему Лодыгину в его начинаниях и поддержать с лампочками. Тогда и саженцы наши перестанут «заканчивать жизнь самоубийством». Да, мы продолжали наш с ней молчаливый обмен знаниями: давали понять, что в курсе, но прямо не говорили ни слова. Сомнений у меня давно уже не было.

А потом Ксения, наша с Николаем горячо любимая девочка, стала хвостом ходить за дядей и отцом и к двенадцати годам понимала в агрономии не меньше их. И потому ездила на все выставки, на каждый маломальский симпозиум, гербарии украшали все стены её комнаты и потихоньку занимали стены наших.

В 1870 году, когда Ксении исполнилось двадцать, в Петербург она поехала с отцом: уже не просто смешной, но начитанной девочкой, а полноценным лектором в университет.

Потому что место Николая Павловича Романова, до последнего так и не обратившего внимание своё на ученых, на престоле уже занимал его сын Александр Николаевич. И он в корне был не согласен с политикой своего отца. В области агротехники и образования, конечно!

Через пять лет наших мытарств, постоянных доказательств выгодности для России-матушки новых семян и не только, работу нашего небольшого образовательного учреждения таки заметили.

Нет, мы не нуждались ни дня! Были в России помещики, были купцы, понявшие, слава Богу, что селекция — это в первую очередь выгодно. И посыпались заказы.

Фёкла могла обеспечить нас заказами за границу. Но Кирилл и Николай синхронно качали головами, объясняя свой отказ тем, что вначале все их достижения должны появиться в России.

Так вот, наша Ксения вместе с отцом остановились в гостинице. Месяц они должны были читать лекции в аграрном университете. Николай видел в дочери личность, но забыл, что она девушка.

Я же, воспитывающая еще парочку особей мужского пола с фамилией и отчеством мужа, пребывающих на тот момент в кошмарных двенадцати и пятнадцати годах, осталась дома. Сыновья то гремели барабанами, решив, что будут военными, то потом оба умудрились влюбиться в одну девушку и плакали по очереди на моих коленях, клянясь, что убьют друг друга на дуэли.

Когда дочь приехала домой с лицом в виде несгибаемой черепицы, Николая я чуть не убила. Наша суфражистка умудрилась найти себе иностранца Стэфа́на и грозилась уехать чёрт-те куда, как только он решит все вопросы со своей семьёй.

Но щёки мои запылали в тот момент, когда Фёкла прислала письмо, где она описывала своего сына в том же самом состоянии. И пассию его звали Ксенией.

Письмо выпало из моих рук. Писать я не стала, так как моя мачеха и одновременно подруга уже написали время их прибытия в Петербург.

Я, не объясняя ничего, попросила Николая и Кирилла ехать вместе. Да, наши отроки тоже должны были отправиться с нами. Но, имея пару калибров в виде старших Вересовых, это меня не пугало.

Я и ждала, и боялась дня, когда мне придётся потерять отца и найти брата.

Кусая губы, всю дорогу в поезде я думала: как сделать максимально проще, безболезненнее? И не находила ничего, кроме как сначала провести беседу без наших, влюбленных друг в друга без памяти, детей. Чтобы их не смутила эта история. Но я так не хотела ранить своего отца! А еще всё же был во мне страх, что он может им быть. И вот эта встреча должна была поставить все точки.

Встретились и долго горячо обнимались в ресторане. Потом Самсоновы настояли, чтобы всем вместе отправиться в особняк, который был снят на месяц. И мы отправились. Хотя оба Вересова нашли это неуместным. Я отстаивала возможность, как могла. Не объясняя, но пообещав, что они поймут и примут моё решение, как единственное верное.

Когда сбежавшие от нас еще до встречи дети уже должны были расстаться: Ксения отправиться в гостиницу к братьям, а Степан, он же Стэфа́н, приехать в этот самый особняк, я усадила всех и рассказала длинную и захватывающую историю Марии и Бориса.

Я смотрела на Степана, но тот улыбался. Кирилл же опешил и замер. Николай молча плакал.

— Я уже пережила почти смерть, когда мне сказали, что Николай мой брат. Моя мать считала, что я влюблена в Кирилла, — я посмотрела на мужа и увидела, как расширяются в ужасе его глаза. — Я не хочу этого для наших детей, родные мои. Поэтому я сделала больно кому-то сейчас, — я посмотрела на Степана. Он постарел, но не потерял обаяния и мужественности и был еще бодр. Безбородый, лощёный мужчина чуть за шестьдесят. Достаток идёт всем.

— Я всегда знал, что ты мне не родная, Еленушка, — отец встал и подошел, чтобы обнять. — Марии я не сказал. Ждал, что признается. Она мучала себя, но не тем, что врала. Она любила твоего отца. И убивала меня этим каждый день. А ты была моей отрадой, доченька. Видишь, может быть, мне стоило и потерпеть, чтобы наши дети были счастливы? Да я и сам счастлив! Фёкла — подарок мне от Бога, — он протянул руку, и грузноватая уже, но всё ещё красивая женщина встала рядом с нами.

— А что ты скажешь, кузен? — я присела на диван рядом с Кириллом. Он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.

— Я так далёк от настоящей жизни, — только и прошептал он.

— Да, мы тут сильней, чем твоя пшеница, перекрещиваемся. Не успеешь оглянуться, совсем уже не разберёмся, кто кому кем приходится, — Степан не переставал шутить, и все мы были в этот момент счастливы.

Вот тогда-то в дом и вошли Степан с Ксенией. Молодой человек не понимал, что происходит, поклонился гостям, вопросительно глядя то на мать, то на отца. А Ксюша зарделась и с виноватым видом подсела к отцу. Она смотрела на заплаканные наши лица, и тоже недоумевала как мы здесь оказались.

Николай обнял дочь за плечи, как тогда, в карете, впервые прижал к себе меня и сказал: — Ну так что, Степан, будет предложение? Пока мы все здесь?

Парнишка выдохнул, зыркнул на отца и, когда тот кивнул, просиял!

Через время семья Самсоновых переехала в Петербург, а наша дочь продолжила преподавать в университете.

Мои четверо соколят под руководством Трофима остались