Едва успел лечь, как на край кровати бесшумно запрыгнул Люмин. Он покрутился на месте, устроился комочком у моего бока, упёршись тёплым лбом мне в руку, и почти сразу засопел. Его присутствие было лучшим лекарством от усталости и мрачных мыслей. Я погладил его по шелковистой шерстке, закрыл глаза и провалился в сон.

Проснулся от внутреннего толчка ещё до рассвета. Не умываясь, лишь накинув рубаху, вышел в главный зал. Первым делом бросил взгляд на ящик и увидел, что миски с бульоном и водой остались нетронутыми. Крох сидел, прижавшись спиной к доскам, и смотрел на меня. Его ненавидящий и голодный взгляд за ночь не изменился, но теперь в его позе читалась не только агрессия, но и крайняя степень истощения. Его бока впали ещё сильнее, шерсть, казалось, потеряла последний блеск.

«Это плохо. Очень плохо», — пронеслось у меня в голове. Без воды он протянет день-два, без еды чуть дольше. Нужно действовать, но как? Силовое кормление в его состоянии вызовет только стресс и может убить. Требовалось сломать барьер недоверия.

Я забрал все миски, помыл их, налил свежей прохладной воды и поставил обратно. Затем подошёл к клетке Грайма и аккуратно перенёс его на стол. Осмотр принёс облегчение: броненосец дышал ровно и глубоко, температура была почти нормальной. При прикосновении к животу он даже слегка вздрогнул и приоткрыл один глаз. Он приходил в себя! Лекарство работало, осложнений не было. Это огромная победа.

Вдруг снаружи раздался резкий, нетерпеливый стук. Замер, прислушиваясь. За дверью кто-то ворчал.

— Эй, Моррис! Ты там? Открывай!

Голос был хриплым, грубым и очень знакомым. Я тихонько подошёл к двери, но не стал сразу открывать. Вчерашние «гости» заставили вести себя осторожнее.

— Кто там? — спросил я.

— Кто, кто… Борк! — прогремел трактирщик. — Открывай давай, а то вышибу дверь к чертям!

Я отодвинул засов и открыл дверь. Борк буквально ввалился внутрь, отодвинув меня плечом. Его лицо было серым от недосыпа и напряжения, но в глазах горел лихорадочный огонь надежды.

— Где он? — коротко бросил мужчина, оглядываясь.

Его взгляд скользнул по пустой клетке в углу, затем метнулся к столу и застыл, будто его ударили между лопаток. Он сделал шаг, потом ещё один. Медленно, как во сне, подошёл к столу и навис над своим питомцем. Его могучая, тучная фигура вдруг сгорбилась. Борк протянул руку с дрожащими пальцами, и осторожно, едва касаясь, провёл по спине Грайма.

— Как он? — голос трактирщика сорвался на хрипотцу.

— Идёт на поправку. Инфекция отступила, и он понемногу начал приходить в себя. Думаю, сегодня сможет окончательно очнуться.

— Сегодня? — Борк резко обернулся. — Правда?

— Судя по всему, да, но расслабляться рано. До полного выздоровления еще далеко.

Борк кивнул, словно мальчишка, получивший строгий наказ. Затем, не глядя, сунул мне в руки холщовую сумку, которую принёс с собой.

— На, разбери пока еду, сумку только верни.

Я заглянул внутрь: опять окорок, сыр, хлеб, яйца, свёрток со свежей зеленью.

— Спасибо, — сказал искренне.

— Иди, разбирай, а я… — он махнул рукой, уже повернувшись обратно к Грайму. — Тут побуду.

Я отнёс сумку на кухню, быстро разложил продукты, и вернул Борку пустую сумку. Он стоял у стола, не отрывая взгляда от броненосца, и что-то беззвучно шептал своему питомцу, гладя огромной ладонью по голове.

Трактирщик заметил моё возвращение, кивнул на сумку, потом его взгляд упал на ящик у очага.

— А это что за страшила? — спросил он, хмурясь.

— Новый зверь, — коротко ответил я. — С рынка.

Борк фыркнул.

— Видали мы этих «зверей». Бракованный, поди? И злой, как чёрт — по глазам видно, — он бросил взгляд на Грайма. Его лицо стало серьёзным. — Слушай, Моррис, это, конечно, твоё дело, кого лечить, но к Грайму этого урода не подпускай. Понял?

Он повернулся ко мне — в его взгляде читалась не просьба, а жёсткое требование.

— Не дай бог ещё поранит его или заразу какую передаст. Грайм сейчас слаб, как младенец, ну ты и так это знаешь, так что держи своего «нового зверя» подальше.

Его тон не оставлял сомнений в серьёзности намерений. Это не грубость, а забота хозяина, доведенного до точки кипения от страха последних дней.

— Понял, — спокойно ответил я, кивая. — Он никуда не денется из этого ящика, пока не окрепнет, а к Грайму я его не подпущу. Сам прекрасно понимаю риски.

Борк пристально посмотрел на меня, затем тяжело кивнул.

— То-то же. Да и сам будь осторожен. Смотри, чтобы эта тварь не загрызла тебя ночью.

— Постараюсь, — сухо сказал я.

Оставив Борка наедине с Граймом, вышел во двор, чтобы умыться и привести себя в порядок. Ледяная колодезная вода смыла остатки сна и тяжёлых мыслей. Я снял с верёвки уже высохшие чистые тряпки, аккуратно сложил их и занёс внутрь.

Когда вернулся, Борк всё так же стоял у стола. Он обернулся и, глядя на меня в упор, произнёс:

— Молодец, парень. Я… безмерно благодарен тебе.

В этих простых словах было больше искренности и тепла, чем в любых длинных благодарностях.

— Пока не за что, да и Грайм — сильный зверь, — сказал я. — Борется.

— Да… упрямый, как чёрт, — хрипло согласился Борк. — Что ж, мне пора, но я ещё зайду. Смотри за ним.

Я лишь кивнул и проводил мужчину. После его ухода в лавке воцарилась привычная, рабочая тишина. Покормил Люмина и Грайма, что на этот раз глотал уже охотнее. Закончив, перенёс броненосца в клетку, и настало время главного вызова дня.

Пододвинул табурет поближе к ящику с Крохом и сел. Мы смотрели друг на друга. Я — на измождённого, ненавидящего все вокруг зверя, он — на человека, в лице которого видел всех тех, кто причинил ему боль.

«Что ты знаешь о зверях, ветеринар?» — спросил я себя. — «Ты знаешь, что они чувствуют боль, что они боятся, что у них есть инстинкты и эмоции. Ты знаешь, что страх и агрессия — две стороны одной медали, и что доверие строится не на силе, а на предсказуемости и отсутствии угрозы».

Первое, что нужно сделать — перестать быть угрозой. Я сидел неподвижно, стараясь дышать ровно и спокойно. Не смотрел ему прямо в глаза — прямой взгляд хищники воспринимают как вызов. Я смотрел куда-то в сторону, на его лапу, на стенку ящика, позволяя ему самому изучить меня.

Прошло минут десять. Он не шевелился. Я медленно поднялся, взял на кухне кусок сыра, отломил от него два маленьких кусочка, вернулся на табурет, положил один кусочек в ящик,