Голова снова загудела, хотя чуть слабее, чем в первый раз. «Мышца» постепенно привыкала к нагрузке, и это обнадёживало.

Я записал всё в тетрадь: сколько времени ушло на каждую попытку, что именно увидел, как быстро пропала картинка, насколько сильно потом болела голова. Старая привычка из прошлой жизни, когда я вёл дневники тренировок для учеников. Память любит приукрашивать, а мне нужны были точные записи, а не ощущение «вроде получается».

Потом взялся за кружку. За стул. За дверную петлю. За пряжку на ремне. Каждый предмет как новый подход к снаряду: потянуться к дару, задать вопрос, выцепить ответ, записать. Кружка показала тонкое место у ручки, стул обнаружил расшатанную заднюю ножку, петля оказалась на удивление крепкой, а пряжка вообще была сделана на совесть, и дару пришлось покопаться, прежде чем он нашёл единственное уязвимое место в месте крепления язычка.

К десятому разу головная боль стала фоновой, ноющей, и я понимал, что скоро придётся остановиться. Загонять ядро через силу это верный способ его повредить, а чинить ядро куда сложнее, чем сломать.

Но перед тем как закончить, я хотел попробовать кое-что ещё.

Я подошёл к окну и посмотрел на улицу. Народу поубавилось, но у таверны через дорогу всё ещё было людно. Из распахнутой двери выплёскивался жёлтый свет и обрывки пьяной песни, а на крыльце двое ходоков о чём-то спорили, размахивая руками. Один, здоровенный, лохматый, тыкал пальцем другому в грудь, а тот отмахивался и лез обратно в таверну.

Я направил дар на лохматого.

Мужик лет тридцати, ходок второго или третьего порога, ранг D и это предел, печать до середины предплечья, дар из разряда телесных усилений. Злой, уставший, трезвый пока что. Это я мог увидеть и раньше, без всяких упражнений.

А теперь попробуем копнуть глубже.

Где у тебя слабое место?

Печать на ладони вспыхнула жаром, и мир перед глазами поплыл, словно я смотрел сквозь стекло, залитое водой. Ядро в груди мгновенно заныло, но не как с ножом, а в несколько раз сильнее, будто кто-то взял ту самую перетянутую струну и дёрнул со всей дури. Я стиснул зубы и держал фокус, хотя в висках уже колотило так, что глаза слезились.

Живой человек оказался совсем не похож на нож. С предметом дар выдавал чистую, ясную картинку, одну нитку, одну трещину, одно слабое место. С человеком знание хлынуло потоком, рваным и хаотичным, будто я пытался пить из опрокинутого ведра. Обрывки, куски, вспышки: правое плечо, застарелая травма, сустав плохо сросся после перелома или вывиха, компенсирует наклоном корпуса при замахе справа…

И всё. Картинка схлопнулась, перед глазами замелькали цветные пятна, и я еле успел ухватиться за подоконник, чтобы не грохнуться на пол.

Дерьмо.

Я простоял так с минуту, пережидая головокружение и слушая, как ядро в груди гудит обиженным шмелём. Предметы, значит, даются пока относительно легко: ждать всего пару секунд, да и боль вполне терпимая. Но вот с живым человеком всё не просто, так как там в разы больше переменных: кости, мышцы, жилы, старые раны, привычки тела, и дар пытается считать всё одновременно, а ядро ранга Е просто не тянет такой поток.

Но результат был. Рваный, неполный, но всё-таки был.

Правое плечо, плохо сросшийся сустав. Тренер во мне знал, что это означает, потому что я видел такие травмы десятки раз в прошлой жизни. Боец с больным плечом бережёт его, даже если сам этого не замечает. Замах справа чуть короче, чуть медленнее, и корпус компенсирует, подставляя левый бок. Если знать это заранее, можно нарочно открываться справа, провоцируя атаку в слабую сторону, и ловить на контратаке. Один кусок знания, и весь рисунок боя переворачивается.

Только вот прочитал я это стоя у окна, в тишине, когда никто не мешает и не пытается воткнуть в меня что-нибудь острое. В настоящем бою такой роскоши не будет, там клинок летит в голову и думать некогда, а фокус нужно держать одновременно с тем, как уворачиваешься и бьёшь в ответ. И это при том, что у меня крошечное ядро, и после двух, от силы трёх считываний подряд оно выдохнется, а я свалюсь посреди боя, как мешок с картошкой.

Значит, нужно работать. Каждый день, понемногу, как с любой мышцей. Не пытаться в первый же день поднять то, что тебя раздавит, а прибавлять по чуть-чуть, давая телу и ядру время привыкнуть.

Я сел за стол, записал последние наблюдения в тетрадь и откинулся на стуле. Голова всё ещё гудела, но это была приятная, честная боль, как после хорошей работы, когда знаешь, что не зря старался.

За окном ходоки наконец перестали ругаться и ушли в таверну. Где-то на соседней улице заорала кошка, и тут же отозвались собаки, и всё это смешалось с далёким бренчанием расстроенной гитары из соседнего кабака. Обычная ночь в Сечи, где каждый второй пил за то, что вернулся живым, а каждый третий за то, что завтра, может, уже не вернётся.

А я сидел в своей каморке и улыбался. Для торговли и переговоров мой дар и раньше работал отлично, тут грех жаловаться. Но я всегда понимал, что в этом городе рано или поздно придётся не только торговаться, но и драться, а в бою от «Оценки» толку как от зонтика во время пожара. Так я думал до сегодняшнего вечера. Потому что если я могу видеть, куда ударит противник и где у него больное место, то это уже не зонтик. Это отмычка, которая подходит к любому замку. Осталось научиться ей пользоваться, не ломая пальцы при каждой попытке.

Я погасил светильник и лёг. Голова ныла, ядро гудело, и завтра утром я встану разбитый и злой. Но это нормально. Так всегда начинается, с боли, которая говорит, что ты на верном пути.

Глаза привыкли к темноте, и потолок проступил серым пятном над головой. Я поднял руку и посмотрел на ладонь. Печать тускло мерцала, серебристый глаз с тонкими лучами, и мне показалось, что нити на запястье стали чуть ярче, чем были утром.

А потом мне пришла в голову одна мысль. Простая, в общем-то, но из тех, от которых потом не отвяжешься. Весь вечер я читал предметы. Потом попробовал человека. А печать на