Эта женщина работала столько, что у меня иногда возникал вопрос, как она продолжает выглядеть настолько энергичной. Красивая, толковая, варит прекрасные зелья, и всё это добро пропадает между котлом и прилавком.

Надо будет поговорить с Мареком, чтобы вытащил её куда-нибудь. Они уже месяц вместе, а я ни разу не видел, чтобы эти двое провели вечер не за работой. Одна варит до полуночи, другой почти всё время занят или тренировками, или обеспечением моей безопасности. И это в перерывах между походами в мёртвые земли.

Нашли друг друга, два трудоголика…

Впрочем, мне бы свои проблемы решить, прежде чем чужую личную жизнь налаживать.

Я вернулся к книге. За месяц чтения я научился продираться сквозь этот академический бурелом и выцеживать из него суть. А суть была простая, как удар в челюсть: любой дар это мышца. Можно всю жизнь сгибать пальцы и считать, что это предел, а можно начать таскать камни и через год ворочать то, что раньше казалось неподъёмным. Руки те же самые, просто раньше ты ими не пользовался на полную.

Моя «Оценка» работала сама по себе, без усилий. Смотрю на человека и вижу ранг, эмоции, иногда скрытую информацию или подоплёку. Смотрю на вещь и вижу свойства, изъяны, настоящую цену. Всё это происходило так же естественно, как дыхание.

Книга же утверждала, что это лишь верхушка. Что способности, подобные моему, можно научить работать направленно: не ждать, пока знание придёт само, а задавать вопрос и получать ответ. Причём ответ куда более глубокий, чем дар выдаёт по привычке.

Звучало красиво. Осталось проверить, как это работает на практике.

Я отложил книгу, закатал рукав и посмотрел на свою печать. Серебристый узор на тыльной стороне ладони, крошечный глаз с расходящимися тонкими лучами, размером с медную монету. Ранг Е. Самое дно, ниже которого только отсутствие дара вовсе. Ветвей почти не видно, пара бледных нитей, которые едва-едва дотянулись до запястья и там увяли, словно им стало стыдно за собственную немощь.

В столице я видел печати рангов В и А, узоры, которые расползались по плечам и груди, переливались светом и заставляли окружающих невольно отступать на шаг. А у меня тут, значит, один небольшой глазик на ладони. Грозное оружие, нечего сказать. Враги в очередь выстроятся, чтобы сдаться.

Ладно. Хватит себя жалеть. Жалость для тех, у кого нет плана, а он у меня имелся.

Я взял со стола нож. Обычный, хозяйственный, которым нарезал хлеб, чтобы сделать себе пару бутеров. Повертел в пальцах и посмотрел на него, как смотрел на сотни вещей за последний месяц, просто позволив дару сделать своё дело.

Информация мгновенно всплыла: нож, сталь среднего качества, тупой, сколы на лезвии, ручка рассохлась. Ценность — три медяка, если найдёшь щедрого покупателя. Всё. Ярлык, табличка на товаре, и ничего больше. Так мой дар работал всегда, с момента пробуждения: поверхностная оценка, общая картина, полезная для торговли и совершенно бесполезная для всего остального.

А теперь попробуем иначе.

Я мысленно потянулся к печати, но не так, как обычно. Не позволил дару просто скользнуть по предмету, а направил его, будто заглянул в замочную скважину вместо того, чтобы пялиться на дверь целиком. И задал вопрос.

Где ты сломаешься?

Секунду ничего не происходило, и я уже решил, что автор книги оказался таким же пустозвоном, как и его слог. Но потом печать на ладони мягко потеплела, и по пальцам разошлось покалывание, как если бы руку отсидел и кровь начала возвращаться.

Привычная информация «нож, тупой, среднее качество» никуда не делся, но за ним проступило что-то ещё, как второй слой под облупившейся краской. Картинка пошла глубже, и я перестал видеть нож как предмет, а начал видеть его как… устройство. Каждое зерно стали, каждое напряжение в металле, каждую точку, где ковка легла неровно. И среди всего этого одна тонкая нитка вдоль обуха, чуть темнее остальной стали. Трещина, которую не разглядишь обычным глазом. Если ударить ножом плашмя о край стола, он переломится именно здесь.

Потом всё мигнуло и пропало, а в висках застучало так, будто я пробежал несколько километров. Причем в гору. Да в полном доспехе и с мешком камней на спине.

Я положил нож и несколько секунд просто сидел, пережидая боль. Паршивое ощущение, но терпимое. Похоже на то, когда пытаешься разобрать выцветшую надпись при свете одной свечи и напрягаешь глаза до рези, только болело не в глазах, а глубже, в груди, там, где за рёбрами сидело ядро. Оно гудело, как перетянутая струна, и отдавало тупой пульсацией в затылок.

Оно и понятно: одно дело позволить дару скользнуть по поверхности, и совсем другое заставить его копать вглубь. Разница в усилии примерно как между тем, чтобы почитать заголовки в газете и тем, чтобы выучить наизусть всю страницу.

Но оно сработало.

Я поднял нож и ударил плашмя о край стола, точно по той нитке, которую увидел секунду назад. Лезвие хрустнуло и разломилось надвое. Одна половина осталась в руке, вторая улетела под кровать и звякнула обо что-то в темноте.

Итак, дар работает направленно. Я могу видеть слабые места предметов, если задаю правильный вопрос. Это хорошая новость. Плохая в том, что даже от оценки одного паршивого ножичка у меня дико раскалывается голова, а в настоящем бою мне придётся читать живого человека, который не станет любезно лежать на столе и ждать, пока я соберусь с мыслями.

Я потёр виски и посмотрел на обломки. Надежда меня прибьёт. Это был её любимый нож, она им три раза в день хлеб кромсала и каждый раз ругалась, что он тупой, но менять отказывалась, потому что «привыкла, он в руку ложится как родной». Ну вот, теперь привыкать не к чему. Великий маг Артём Морн, ранг Е, одолел кухонный нож ценой героических усилий и головной боли. Можно вешать медаль и смело посвящать в рыцари.

Ладно, куплю новый. Сейчас были дела поважнее.

Я достал из сундука деревянный тренировочный меч, с которым занимался каждое утро во дворе, и положил его перед собой. Дерево, не сталь, устроено иначе, и слабые места должны быть другими. Если дар читает любой предмет, он покажет и это.

Снова потянулся к печати, направил вопрос.

Где ты сломаешься?

На этот раз ответ пришёл