Да у меня Вера сейчас больший мужик, чем ты! Скоро её в банду вводить буду, как свою помощницу! Опасное дело намечается. Поэтому, извини, Игнатьич, но Анна Юльевна права: увольняться тебе из армии надо. Ты же в бою будешь думать не о выполнении задачи, а о том, как бы зазнобу свою не расстроить внезапной гибелью. Ну, а такие долго не живут, сам должен знать.

— Ну ты и сволочь, Булатов! — не выдержал есаул. — Я к тебе, как к другу за поддержкой пришёл, а ты…

— А я тебе, как другу, правду говорю. Любовь любовью, но терять себя нельзя. Не на такого тебя Анна запала. Оттого и выпендривается женщина, пытаясь скрыть раздражение и от твоего мягкого пуза, и чересчур мягкого характера. Гладышева — баба с норовом, поэтому её бесят слабаки. Ими сложно восхищаться, но зато легко использовать. Хоть на это они сгодятся. Больше ни на что.

Нормальная самка хочет правильного потомства от сильного самца. Так природой заложено. Так что если не вспомнишь, что ты боевой офицер, а не «котик», то и к изменам готовься, а не просто к кислому лицу суженой. Да и не муж с женой вы пока что, поэтому бросит тебя Гладышева. Могу спорить, что ещё до весны.

— Может ты и прав… — внезапно сдулся Игнатьич. — Просто когда всё это с Аней случилось, я сам не свой стал. Будь я рядом, может, и не похитил бы её демон. Вина на мне большая. Понимаешь?

— Ни хрена бы ты не сделал, — возразил я. — Должен сам это понимать.

— Умом понимаю, а вот душой…

— Какой душой, есаул! Душа твоя постепенно в неуверенную душонку превращается! Ты же всё забыл, кроме собственного самокопания! Меня! Команду нашу! Ту цель, что перед собой ставим! Скоро Великое Размытие, мать его! Любовными сонетами собираешься Тёмного Князя и его тварей останавливать⁈ — начал закипать я по-настоящему, видя раздражающее в своём унынии лицо казака. — Да от Витьки Голого больше пользы, чем от твоих соплей! Знаешь, где он сейчас⁈

— Где?

— Вот видишь! Ни хрена не знаешь! А Витёк, между прочим, целую банду здоровенных головорезов к ногтю прижал. Каждый день башкой своей рискует, пока ты с одной феминой разобраться не можешь. Извини, Иван Игнатьевич, но пора бы тебе выбор сделать. Либо ты слуга Анны Юльевны, либо с нами в одной упряжке. Третьего не дано. Так что прошу на выход, а то мне ещё ёлку наряжать. Надеюсь, выбор свой сделаешь быстро, чтобы мы могли спокойно составлять наши планы, без учёта вашей нежной персоны.

— Вычеркнул, значит? — зло процедил есаул. — Из всех списков исключил?

— Пока нет, но ты мне, казак, перестаёшь нравиться. Балласт нам ни к чему.

— Понял. Прощай!

Не прошло и нескольких минут после ухода Кудрявого, как на пороге появилась Вера.

— Судя по тому, что Игнатьич вылетел из парадной злой, как чёрт, разговор удался? — поинтересовалась она, снимая шубку.

— Да фиг его поймёшь… — признался я. — С головой закопался в себе Кудрявый. Почему ты не сказала, что у них с Анной Юльевной всё так плохо? Да и она тоже ни словом не обмолвилась.

— Извини, Родион. Хотели не форсировать события, но есаул сорвался раньше предполагаемого времени. Думали, до конца рождественских гуляний продержится. Потом бы и дали тебе полную картину происходящего.

— Теперь давай, темнила.

— А чего рассказывать? Сначала я с Анной Юльевной по душам поговорила. Она согласилась, что Кудрявый слишком перегибает палку со своим вниманием. Вызвала его на разговор. Долго пыталась иносказательно, чтобы не обидеть, объяснить, что способна сама справиться со своими проблемами не в ущерб заботам есаула. Игнатьич же, наоборот, решил, что Гладышевой не хватает его внимания. Короче, только хуже стало.

— Мать твою за ногу! — в сердцах выругался я. — Какое такое «иносказательно»⁈ Вы же умеете своими женскими недомолвками даже беса Стяжательства запутать! Почему чётко нельзя было объяснить⁈ Игнатьич же прямой, как палка, вот и поплыл окончательно! Дальше что было?

— Ну… — уже не так уверенно продолжила Вера. — Мы решили, что необходимо Кудрявого довести до белого каления, чтобы ему быстрее всё надоело, и он вернулся к нормальной жизни.

— И как? Получилось?

— Относительно, Родион. Гладышева его, как ты сам заметил, до этого самого каления довела, но мужик совсем перестал понимать происходящее. Какой-то порочный круг получился. Чем больше Гладышева давила на него, тем больше Кудрявый пытался добиться её расположения любыми способами.

— Потому что есаул — упрямый человек. Ведёт бой до последнего патрона. Правда, в данном случае это сыграло с ним злую шутку. Ох… Зря я пустил дело на самотёк. От ваших женских штучек ещё хуже стало. Хотя, быть может, и выйдет что-то путное. Если сейчас Игнатьич не сломается и придёт в норму, то больше в подобный блудняк не попадёт.

Ну а если не вспомнит, кто он такой на самом деле… Во время Великого Размытия эмоциональное напряжение у всех будет зашкаливать. Каждый станет думать о семье, близких людях, которые подвергаются смертельной опасности. Жертвовать придётся многим, иначе никто не выживет. И соплежуям, забывших о большом долге ради меньшего, в наших рядах не место.

Надо бы с Гладышевой поговорить и мозги ей самой вправить, только лучше мне сейчас около её дома не показываться. Увидит Кудрявый — хрен знает, что подумает.

— Я могу, — совсем сникла Вера.

— Хватит. Наговорились уже. Пусть сами разбираются. Взрослые люди, а не дитятки, чай.

— Родион, кажется, ты становишься чересчур жестоким даже по отношению к своим товарищам. Сначала Витю мордой по полу, а теперь и Кудрявого.

— Не жестоким, Вера. Жёстким. Сейчас наступает такое время, когда нельзя давать слабину. Каждый в первую очередь должен разобраться в себе, чтобы потом не терзаться опасными сомненьями. Тренер бьёт не для того, чтобы причинить боль, а чтобы ученик научился держать удар.

Кудрявый позвонил в дверь перед самым Сочельником.

— Здорово, Родион.

— Здравствуйте, Иван Игнатьевич.

— Перестань выкать. Я остаюсь с вами. Тем более и Анна тоже уже в нашей команде получается.

— Ты из-за неё решил не уходить?

— Нет, Родя. Из-за себя. Есаул Кудрявый к службе готов по всем статьям!

— А что Анна Юльевна по этому поводу думает?

— То её мысли. Поговорил с ней по-мужски. Сказал, что ковриком прикроватным быть больше не намерен. Поэтому съезжаю на свою квартиру.

— Отпустила?

— А я не спрашивал. Приживалкой в доме жены быть не желаю. И если Анна хочет жить со мной,