— Ты в этом так уверена? — остановился я.

— Не особенно, — честно призналась она. — Я раньше никогда не была беременной. Вот, прощупываю границы дозволенного. Первое я уже поняла! Прыгать вокруг меня ты не станешь.

По улице катилась небывало огромная меховая волна. Распухшая в размерах Хтонь дала за зиму обильный приплод. И теперь те ее дети, что вошли в возраст угасания, побежали искать корм. Хтонь отторгла их.

— Сёма! — набрал я лейтенанту Полторацкому. — Инцидент начался. Зверь рекой прет, и от цапель уже небо черное. Предупреди ребят на мосту. Ливера будет много. Неси прямо с утра. Потом Зоотерика цены повалит.

— Принято, — сказал он и отбил звонок.

Мы с Кариной культурно присели на лавочку, достали пиво с орешками и начали наслаждаться зрелищем. Несущееся мимо разнокалиберное стадо то и дело выдавало короткий всплеск, и к нам, радостно урча, бежал то какой-нибудь молодой курвобобр, то неопытный алень, то боров, еще не разучившийся летать. Подобравшись поближе, животное застывало в недоумении, на его морде появлялось выражение разочарования и обиды, а потом оно снова ныряло в бегущее мимо звериное море.

— Дашь мне глоточек? Всего один! — жалобно попросила Карина, но ее просьба была проигнорирована самым жестоким образом.

Она печально захрустела фисташками, а я прикончил бутылку «Воронежского» в одного. Как здорово! По телу разлилась блаженная волна, какая бывает после легкого пивка, выпитого под хорошую погоду. На крышах вовсю работали пулеметы, алени таранили рольставни в кафе дяди Вахтанга, а старый, седой хтонолось проскакал победным маршем по улице, пережевывая чудовищной пастью чью-то ногу.

— Не наш, — заценил я открывшуюся картину.

— Не наш, — согласилась Карина. — Ну кто на Ваях в здравом уме наденет красные мокасины? Этот человек по-любому смертник. Не понимаю, как он до инцидента дожил.

Она взяла меня под руку, и мы пошли по Баррикадной, заполненной беснующимся зверьем. С балконов палили из дробовиков и автоматов, и совсем рядом с нами падали туши цапель, сбитых пулеметчиками на крыше. А это что?

— Чака? Элеонора?

Мы побежали вперед, увидев соседей, прижавшихся к рольставням какого-то магазина. Им не повезло. Они гуляли с коляской и попали в самый эпицентр, отрезанные от спасительных подъездов. Чака безоружен, Элеонора безоружна тем более, а про их малыша и говорить нечего. Урук стоит, закрывая грудью жену и ребенка, но ничего не происходит. Звери обегают его по широкой дуге, и от этого на лице Чаки злость сменяется растерянностью. Перепуганная Элеонора прижалась спиной к стене. Она бледна как мел, и смотрит на пролетающее мимо животное великолепие остановившимся взглядом.

— Пройтись решили, соседи? — максимально светским тоном спросил я. — Не слишком удачное время. Вы не находите?

— Это всё Ашока, — выдавила из себя Элеонора. — Малыш сказал нам, что хочет гулять. Вот мы и вышли. Очень сложно не послушаться, когда он сильно чего-то хочет.

— Ну, тогда пойдемте вместе, — сказал я, с любопытством разглядывая пухлую мордашку с намечающимися клыками. — А как он разговаривает? Он же маленький совсем.

— Гулять! — раздалось у меня в голове. — Гладить зверушку!

— Он хочет кого-нибудь погладить, — сказал я трясущемуся от возбуждения Чаке. — Будь добр, сосед, успокойся. Звери тебя боятся.

— Хорошо, — выдохнул Чака, который еще не набрал форму, но выглядел вполне бодро. Не сравнить с тем полутрупом, что я лицезрел пару недель назад. — Я тебе, Вольт, по гроб жизни теперь обязан. И тебе, Карина. Не было бы цветка, наш сын не выжил бы. Не унес бы ты в тот день цветок, я бы уже веселился с духами предков.

— Я едва доносила его, — призналась Элеонора. — Кесарево делали. Как ты тот цветок проклятый унес, мне немедленно хуже стало. А Чаке лучше.

— Я сейчас по ведру борща в день съедаю, — с гордостью произнес Чака. — И полбарана. Скоро свои законные полтора центнера наберу. А то меня ветром сносит. Худой стал, как щепка.

— Конечно, — вежливо согласился, чувствуя себя рядом с ним пигмеем.

— Буся-буся-буся! — Карина подманила олешка помоложе, и тот сунул голову в коляску, откуда немедленно раздалось агуканье и восторженный писк.

— Сисю хочу! — прозвучало в моей голове. Видимо, мы услышали это все, потому что Элеонора повернула коляску и пошла в сторону дома. Мы пошли рядом, с любопытством разглядывая последствия налета. Два последних клена, росших на Баррикадной, курвобобры сгрызли на моих глазах, и я печально вздохнул. У нас в сервитуте нужно высаживать железное дерево. Все остальное живет до первого инцидента.

— Я мокрый! — послышалось в голове, и наша компания припустила в сторону дома еще быстрее.

— На раз-два три! — услышал я сзади восторженный визг. — До моста и обратно. Кто последний, тот водит! Будем с курвобобрами в сифу играть! Я с ними уже договорилась.

— Борян! — набрал я номер трясущимися пальцами. — Ты вообще знаешь, чем сейчас твоя Наташка занимается.

— На алене катается, — услышал я пьяный голос. — А что? Обычное дело. Их десяток сорванцов, от шести до шестнадцати. И у всех сначала чашки по квартирам летали, а потом… В общем, забухал я, братан, когда это увидел. Мой мир сегодня рухнул. Не могу больше на это трезвыми глазами смотреть.

— Дай Нинке трубку, — осенила меня здравая мысль.

— Чего? — послышался недовольный женский голос.

— У тебя дома цветок со спиральными лепестками есть? — спросил я.

— Есть, — ответила жена охотника. — Борька из Хтони принес, а я укоренила его. Вот он, на окне стоит.

— Только не говори, что ты кому-то отростки дала, — я даже потом облился.

— Да всем соседкам, — недоумевающе ответила Нина. — Красивый же цветок. А что такое?

— Ничего, — обреченно отбил я звонок, а мимо меня пролетела хохочущая ватага подростков, азартно колотивших пятками аленьи бока. Свирепые звери даже не думали сопротивляться, и лишь покорно выбивали копытами дробь из асфальта. Соседи, увидев этакое чудо, переставали стрелять и застывали в недоумении. А визжащие от восторга дети, все как один инициированные пустоцветы-природники, поскакали к мосту, чтобы выяснить, кто из них будет водить.

— Мне послышалось? — слабым голосом спросила Элеонора. — Или они хотят с хтоническим зверьем