Слова вошли в неё острее скальпеля. Он не просто понял — он предвидел. Сила на мосту «Гаунта» родилась не из ярости. Из ужаса. Из желания остановить боль любой ценой, растворить её во внешнем взрыве, сделать так, чтобы внутри стало пусто.

Он боялся не её силы. Он боялся её слабости. И в этом была чудовищная, невыносимая правда.

Об этом же — почти теми же словами, только без человеческих пауз — говорила Ирма, когда появилась на «Гаунте-2» с планшетом и ледяной серьёзностью во взгляде.

Она смотрела, как Ария на беговой дорожке проходит очередной виток боли. Лицо мокрое от пота, рот сухой, мышцы дрожат, внутри — красный свет «ещё чуть-чуть». Воздух в отсеке пах озоном от электроники и потом — тёплым, солёным, живым.

— Ты учишься управлять телом, — сказала Ирма. — Но твоё настоящее оружие родилось из неуправляемого разума. Из паники. Мы должны сделать его контролируемым. Или уничтожить, пока оно не уничтожило тебя.

Ирма не умела говорить «пожалуйста». Она вообще мало что умела делать мягко.

— Твой «призрак» — не дар, Ария. Это симптом. Симптом глубокой, незаживающей психологической травмы. Мы будем лечить причину, чтобы обезвредить следствие.

Тренировки под руководством Ирмы проходили в экранированном отсеке: стены — свинцово‑кварцевая плитка, глушащая любое излучение, любой «шум». Тишина там была не тишиной — давлением. Как будто сам воздух нажимал на виски.

Это была не магия. Это была мука.

Первые сеансы посвящались не подъёму предметов, а погружению в кошмар. Ирма называла это «картографированием своей тьмы». Звучит красиво. По факту — тебя снова и снова ломают о собственную память, пока ты не научишься стоять на обломках.

— Закрой глаза. Вернись на мост «Гаунта», — командовал её голос, лишённый тепла. — Не отталкивай воспоминание. Пропусти его через себя. Стань наблюдателем.

И Ария возвращалась.

Снова. И снова. И снова.

Вой сирен был не просто памятью — он звенел в ушах физически, давил на барабанные перепонки, как слишком громкий металл. Она чувствовала вибрацию раздираемой брони спиной, запах гари и озона — едкий, щекочущий ноздри. И глаза.

Пустые, стеклянные глаза товарищей, смотрящие в никуда.

Раньше она выла от ужаса. Теперь должна была дышать. Медленно. Глубоко. И наблюдать свой ужас как клинический случай. Как будто у тебя внутри не сердце, а лаборатория.

— Хорошо, — звучал голос Ирмы. — Теперь найди точку. Ту самую, где что-то «щёлкнуло». Где твой страх перестал быть эмоцией и стал… силой.

Ария искала. В памяти это было смутным, запредельным ощущением. Но под пристальным, безжалостным вниманием разума оно начинало проступать.

Это был не щелчок.

Это был разрыв.

Как будто плотина в сознании, сдерживавшая невообразимое давление, не выдержала. И через трещину хлынуло… нечто. Не она. Не её мысли. Древнее, холодное, безликое. То, что просто использовало её панику как ключ. Как провод.

— Я… я не делала этого, — выдохнула она на одном из сеансов, открывая глаза. Сухие, горящие.

— Это было не моё желание поднять их. Это было… оно. Оно просто вышло через меня.

Ирма смотрела долго. И на секунду в её взгляде мелькнуло что-то похожее на трагическое понимание — как у врача, который знает: пациент выживет, но прежним уже не будет.

— Возможно, — сказала она наконец. — Возможно, ты лишь канал. Но канал можно перекрыть. Или направить. Для начала — научись чувствовать давление за плотиной. Не жди, когда прорвётся. Контролируй шлюзы сама.

Сама. Конечно. Всегда «сама».

Первый срыв случился на третьей неделе.

Воспоминание о стеклянных глазах на мосту вдруг наложилось на реальность: молодой техник в столовой смотрел на её протез с любопытством и брезгливостью, будто на грязный инструмент. Плотина внутри дрогнула.

Не карандаш — стальная болванка для упражнений, килограммов тридцать, — с оглушительным грохотом сорвалась со стойки и ударила в потолок. Металл к металлу. Звук такой, что зубы свело. В потолке осталась глубокая вмятина.

У Арии хлынула кровь из носа. Мир поплыл. Всё заполнилось белым шумом, будто кто-то выкрутил реальность на максимум и сорвал ручку.

Первым к ней оказался Домино.

Он не стал «поддерживать». Не стал ласково говорить «всё хорошо» — да и не его это. Он грубо посадил её на пол и зажал голову между колен, фиксируя, как фиксируют оружие, чтобы оно не рвануло.

— Дыши, — приказал он.

Его голос был жёсткий и чёткий, как удар клинка. Он резал панику на куски.

— Это не мост. Это тренажёрный зал. Ты здесь. Я здесь. Боль — это данные. Страх — это данные. Контролируй данные, не дай данным контролировать тебя. Вдох. Раз. Выдох.

И она — захлёбываясь солоноватой кровью и слезами унижения — дышала. Подчинялась его счёту, как когда-то подчинялась уставу. Стена в сознании, разбитая, снова начала выстраиваться — кирпичик за кирпичиком.

Не из страха.

Из ярости. Из стыда. Из осколков гордости.

Домино не отпускал её, пока дыхание не выровнялось. Потом молча протянул платок. В его движениях не было мягкости. Была неумолимая, каменная эффективность.

И в тот момент это оказалось ровно тем, что ей было нужно. Не ласка. Опора. Холодная. Настоящая.

Шесть месяцев с момента прорыва.

Боевая палуба. Спарринг с Ирмой — не на силу, а на контроль. Там пахло резиной покрытий, горячим металлом тренажёров и чуть‑чуть озоном от симулятора — как после грозы, только гроза тут искусственная и злая.

Когда симулятор обрушил на них виртуальный гранатомётный огонь, Ария не думала.

Она почувствовала давление за плотиной. То самое — холодное, безликое. Раньше она бы отшатнулась. Теперь — взяла его. Мысленно обхватила, как рукоять.

Рука выбросилась вперёд не по приказу разума, а по велению сфокусированного намерения. Не дикий рёв. Сдержанный, прицельный выдох.

Воздух перед ними сгустился в мерцающий щит. Он волновался, дрожал, как натянутая струна, — но держался.

Пять секунд. Поглотил условные попадания. Исчез.

Ария стояла, тяжело дыша, но на ногах. Нос — чист. Гул в виске звучал не хаотичным рёвом, а низким, управляемым гудением, словно работал какой-то древний механизм: старый, мощный, терпеливый.

— Фундамент, — сказала Ирма, опуская симулятор.

В её глазах горела не радость. Тяжёлая, выстраданная победа.

— Начинает принимать нагрузку. Но помни, Ария: мы не строим дворец. Мы укрепляем бункер. Чтобы следующему взрыву было куда деться, кроме как наружу.

Позже, в тот же день, когда мышцы ещё жгло воспоминанием о последней силовой, а в виске мерно стучал — почти родной уже — гул, за Арией пришли.