Иногда он бросал короткие реплики, лишённые всякого тепла:

— Ты заваливаешь корпус влево. Компенсируешь несуществующую слабину.

Или:

— Длина шага неравномерна. Процессор протеза подстраивается под твой хромой ритм, а не наоборот.

И она ненавидела его за эту точность. Потому что он почти всегда был прав.

В одну из таких прогулок они столкнулись с Реем.

Он вынырнул из бокового коридора, ведущего в тир, и замер, увидев их. Рей — высокий, жилистый, с лицом, которое казалось старше своих лет из-за шрама через бровь. Его пальцы нервно постукивали по бедру, повторяя привычный жест — щелчок несуществующего предохранителя. Глаза, обычно ясные и уверенные в прицеле, теперь метались, цепляясь за её лицо, за её новую ногу, за фигуру Домино позади.

— Ари… — произнёс Рей, и в его голосе прозвучала осторожность. — Вижу, ты… на ногах.

— На ноге, — поправила она. Опора на трость стала тяжелее.

— Да. Конечно. — Он переступил с ноги на ногу. — Я слышал, ты… выздоравливаешь.

— Реабилитируется, — уточнил сзади низкий голос Домино.

Рей кивнул ему, избегая смотреть в единственный глаз.

— Я как раз в тир. Освежаю навыки. Может… присоединишься? Когда-нибудь. Для памяти.

Ария почувствовала, как что-то внутри сжалось. Она почти сказала «да». Но увидела, как взгляд Рея скользнул по протезу, как напряглась мышца на его скуле.

— Боюсь, мои «сошки» теперь немного другие, — она с силой ткнула тростью в пол. — И дрожь в руках — не про точную стрельбу.

Рей замялся. Слова «всё наладится» застряли у него в горле.

— Как скажешь. Тогда… увидимся. Выздоравливай, Ари.

Он кивнул им обоим и почти бегом скрылся в коридоре. Его уход прозвучал громче любого разговора.

Ария стояла, сжимая набалдашник трости так, что узоры врезались в ладонь. Боль в культе пульсировала в такт учащённому сердцу. Внезапно свело икроножную мышцу — настоящую, живую, — будто тело выкрикивало свой протест.

— Он боится меня, — сказала она в пустоту.

— Он боится того, чего не понимает, — ответили ей сзади. — Он видел последствия. Не причину.

— А твоя реакция? — она, наконец, повернулась к Домино. — Почему ты не бежишь?

Домино медленно перевёл взгляд с пустого коридора на неё. В единственном глазе не было страха. Была тяжёлая, усталая ясность.

— Я уже знаю, каково это — терять себя, — произнёс он тихо. — И я дал клятву не позволить этому случиться с тобой. Даже если то, во что ты превращаешься, пугает. Особенно тогда.

На мгновение показалось, что титановая пластина, вшитая в его предплечье, едва дрогнула, будто от близкого разряда статики. Это было не утешение. Констатация факта. И в этой чудовищной, незыблемой правде оказалось больше честности, чем во всей неловкой жалости Рея.

— Продолжим, — отрывисто сказала Ария, разворачиваясь и делая новый шаг по галерее.

Шаг. Щелчок. Боль.

Но в этот раз, слушая звук своих шагов — один глухой удар подошвы, один металлический лязг, — она думала не о Рее и его страхе. Она думала о гранитной фигуре позади. О существе, которое, возможно, было единственным во всей вселенной, кто не боялся её «призраков».

Потому что сам был одним из них.

И это знание жгло изнутри холодным, ясным пламенем — куда страшнее любого страха.

Эпилог

Сначала исчез щелчок.

Не то чтобы совсем — железо не умеет исчезать бесследно, — но ритмичный, наглый звук её протеза перестал быть главной музыкой жизни. Две недели назад он ещё задавал темп: шаг — щёлк, шаг — щёлк. А теперь вместо него в тело въелся другой ритм: рокот шаттла, уносившего Арию с «Цитадели-7».

За иллюминатором росла громада «Гаунта-2». Не изувеченный ветеран, как прежний «Гаунт», а холодный, вылизанный ремонтом хищник — будто зверя вымыли, зашили, заставили улыбаться и снова выпустили на охоту. От одного вида по рёбрам пробегал мелкий озноб: всё тут будет иначе. И всё будет тем же самым.

Приказ Ирмы, пришедший вместе с билетом, был короткий, без сантиментов:

— Ты научилась стоять. Теперь научишься сражаться. На том, что осталось от твоего прошлого.

Ария сжала ручку кресла так, что побелели суставы. В виске отозвался знакомый гул — тот самый, что впервые зазвучал на «Цитадели». Сейчас был слабее, как эхо в пустом ангаре… или как зверь в клетке, который почуял знакомый запах.

Запах дома.

Запах «Феникса».

Рука сама потянулась к культе под штаниной. Даже сквозь ткань — холодный контур стержня, сухая геометрия металла, чужая, как чужие слова в собственном рту. «Фундамент», — с горькой усмешкой подумала она. Так называл протез Домино.

Но что построишь на фундаменте из боли и титана?

Крепость. Или тюрьму. Часто это одно и то же, просто табличка на двери разная.

Шаттл глухо ударился о стыковочный узел. Щелчки фиксаторов — короткие, деловые — и вибрация пошла по костям. По настоящим. По искусственным. Узнаваемая, почти родная дрожь металла.

Ария выдохнула.

Две недели относительного покоя закончились. Война возвращалась к ней. В другом лице, в другом металле — но с тем же вкусом меди на языке.

Три месяца на «Гаунте-2» оказались жизнью во чреве стального кита. После прорыва блокады корабль ушёл в нейтральный сектор, залёг там, как раненый зверь в тени. Вдали от фронта время текло под мерный гул двигателей и сухой перестук ремонтных дронов. Не «тишина», нет — просто фон, который съедал мысли, пока те не начинали скрипеть.

Для Арии эти месяцы стали мучительным перерождением. Продолжением той же войны на истощение, только без выстрелов — в стерильных залах медбазы, в тренажёрном отсеке, в собственном черепе.

Протез, который заказала Ирма, был чудом военной кибернетики: лёгкий, с обратной связью, с имитацией осязания — так говорили инженеры, будто «осязание» можно выдать по накладной. Но «своим» он так и не стал. Слишком идеальный. Слишком правильный. Слишком чужой.

Каждое утро начиналось одинаково — и всё равно каждый раз как маленькая казнь.

Она садилась на край койки, брала в руки полимерно-металлический каркас «Призрака-9». Холодный. Пустой. Лёгкий — от этого только хуже. Аккуратно со сжатыми зубами, натягивала гильзу на чувствительную кожу культи. Защёлки вставали на место с сухим, окончательным щелчком. Не звук крепления — звук замка.

Потом — тест.

Мысленная команда: согни колено.

Искусственные мышцы голени сжимались с едва слышным жужжанием — гладким, как дорогой лифт в здании, где тебе вообще не рады. Не было того живого, пусть и болезненного усилия, которое она помнила. Это