— Как думаешь, гаишники сегодня на выезде? — спросил Олег.

— Вряд ли. Вчера рейд был, полгорода перекрывали. Но на всякий случай... одну — в багажник.

— Сворачивай направо, к гаражам. Там глухо.

Внутри меня заскулил загнанный зверёк. «Нет, только не багажник, пожалуйста, нет!» Я уже чувствовала запах резины и пыли, уже представляла, как захлопнется крышка, отсекая последний глоток воздуха. Но следующие слова заставили забыть о клаустрофобии. Новый страх, заставил пропустить вдох и вытеснил все остальные, перехватив горло.

— Может, их там объездим? — прозвучал вопрос Олега с натужной небрежностью.

— Еб твою мать! Тебе мало платят, что ли? Сними шлюх и делай с ними что хочешь! Этот заказ трогать нельзя! — гаркнул Эрик.

— Да кто узнает-то? Может, их уже в сортире кто-то успел отодрать до нас!

Выбитые искры из зажигалки на мгновение озарили салон, едкий удушливый клуб дыма лизнул потолок авто.

— Я тебе все сказал! — продолжил Эрик спокойно. — Если у них хоть одна дырка на двоих целая, я себе тачку новую куплю, а ты сможешь на эти бабки половину города отметь.

— Ладно, забей. Я понял. На обратном завезешь меня к девчонкам. Меня, в натуре, понесло от этой. Строптивая сучка. Прикинь, даже не отключилась.

Они сипло заржали.

— Ты во мне таксиста, что ли, увидел? — флегматично бросил Эрик, останавливая машину. — Раз в сознании — место ей в багажнике.

— Та-а-ак. Иди к папочке на ручки, Алексссандра!

Господи, как я его ненавидела! Вся моя душа сжалась в комок от брезгливости. «Он ничего мне не сделает, ему нельзя», — твердила я себе, как заклинание, пытаясь заглушить панику.

«Просто полежу тихо. Ничего не случится. Главное — не слушать, о чем они говорят...»

Олег втиснул меня в багажник и замер. Я же испугалась до чертиков. Сразу поняла, что затишье не предвещает мне ничего хорошего.

— Сашка, видела бы ты себя со стороны, — он мерзко усмехнулся. — Какой у тебя взгляд... говорящий. На хер меня, поди, послала? А я ведь тебе услугу окажу, будь благодарна, зайка.

Его пальцы накрыли мои веки, погрузив мир во тьму. Шершавое прикосновение скользнуло по щеке.

— Иначе ослепнешь. Ехать нам... о-ох, как далеко.

Лишившись зрения, я ощутила его присутствие острее, кожей. Каждым нервом. Он же пальцем медленно провел по моим губам, по-хозяйски с силой приоткрыл рот. Неторопливо коснулся нижнего зубного ряда и погладил подушечкой ложбинку языка.

От соленого привкуса с примесью табака желудок сжался. Я приказывала себе: Укуси! Сожми зубы! Укуси-и! Мое бесполезное сознание трепыхалось. Я чувствовала его горячее дыхание на своем лице. Слишком близко. Нееет, нет. Мое сознание билось в теле, как перепуганная птица о стекло, — отчаянно, глупо, безнадежно. Все бестолку.

— Б****, ты там колыбельную ей, что ли, поешь? — раздался из салона нетерпеливый голос Эрика, торопя ублюдка.

— Щас иду.

Его губы — мокрые, холодные — прилипли к моим. Он облизывал мое лицо, словно животное. Язык грубо продирался вглубь, до самого горла. В конце он с наслаждением прикусил мою нижнюю губу.

— Эх, со мной бы ты эту ночь запомнила на всю жизнь, — прошептал он, и наконец-то уложил меня в багажник.

Дверца захлопнулась — и я вздохнула с облегчением... Лучше тут одна, чем ночь с ним. Басистый выхлоп авто стал громче. Машина с прокрутками сорвалась с места, выкидывая гравий из-под колес. Мне оставалось лишь лежать и проклинать всё на свете.

Меня даже искать не будут. Некому. Мысль ударила с новой силой. Никто не вспомнит.

Чужая слюна на лице отказывалась высыхать. Она отзывалась чем-то тошнотворным в душе. Я очень сильно хотела стереть её. И даже когда она высохла, стянув кожу, я продолжала ощущать на себе его запах.

Что самое страшное, я ведь чувствовала прикосновения, и всё, что со мной должно произойти, я тоже почувствую. Отчаяние с новой силой затапливало меня.

Я ведь дальше поцелуев ни с кем не заходила... А сейчас меня везут явно не для беседы.

«Купит себе Эрик новую машину...» Мысль пронзила, как ток. Чёрт! Папа-а! Папочка... Кто-нибудь... Помогите-е-е...

Внутри я выла, разрываясь от ужаса и бессилия. Жалела себя, корила, пыталась взять себя в руки — и снова срывалась в трясину истерики, глухую и безысходную.

Я не знаю, сколько мы ехали. Время в багажнике текло иначе, лишенное ориентиров. Истонченная нервная система наконец отключилась, погрузив меня в тяжелый сон.

Пришел отец. Он улыбался, что-то говорил мне, но я не слышала — лишь видела движение его губ. Будто кто-то выключил звук, оставив мне лишь немую, бессмысленную картинку.

Я так по нему соскучилась... До этого дня он не приходил ко мне ни разу с тех пор, как умер.

Опять впала в панику, когда проснулась. Не сразу вспомнила, почему не могу пошевелиться и где нахожусь. Сознание возвращалось медленно, обволакивая меня липким ужасом: сначала — необъяснимая скованность в теле, потом — ужасающие воспоминания. Горло саднило и очень сильно хотелось пить. Глаза я уже открыла самостоятельно и через крошечную дырочку в багажнике увидела, утренний свет. Значит, в пути мы провели не меньше пяти часов.

Математика всегда была мне не по душе, но отчаяние заставило ум работать с пугающей ясностью. Пять часов. Если ехали хотя бы по сотне в час... то мы преодолели пятьсот, мать его, километров! Мы уже в другой области или в другом городе. Здесь нас искать не будут. А самое главное — что-то внутри, холодным тяжелым камнем, подсказывало: отпускать нас никто не собирается. Мы с Танечкой просто бесследно исчезнем.

Бедные ее родители... Хорошо, что моим до этого нет дела. Им уже все равно.

Времени на раздумья было предостаточно, и мысли мои дошли до самой черты. Я дала себе слово: при первой же возможности, малейшем шансе — я должна бежать. Ценой любых усилий. Я выберусь отсюда.

Кто-то хочет, чтобы я все чувствовала, и явно не для нежных прикосновений. Но я не доставлю незнакомому ублюдку такой радости. Разобьюсь в лепешку, но уйду с честью — насколько это будет возможно. Я ведь дочь своего о...

Мысль оборвалась на полуслове, потому что машина начала сбрасывать скорость.

От страха по коже пробежали мурашки, и кончики пальцев ответили судорожным подёргиванием. Собрав волю в комок, я снова послала мысленный приказ — и он сработал! Тупая пелена паралича начала медленно, по миллиметру, отступать. Сначала послушался большой палец на правой ноге, затем безымянный. Левая рука сжалась в вялый кулак.

Слабый, едва заметный лучик надежды