Позади, в густом полумраке зала, застыл Бернар. Его холодный, неотрывный взгляд был прикован к Брайану. Челюсть юноши была сжата до хруста, а в глазах застыл тот самый северный лёд, что веками ковался в глубоких пустошах за Стеной. Рыцарь, в свою очередь, не сводил глаз с Талли — всё его тело было напряжено до мелкой дрожи, и он то и дело порывался сделать почти незаметный шаг в её сторону, но Бернар не позволял. Каждый раз, стоило Брайану чуть сместиться с места, асур тут же делал встречный шаг, бесшумно вставая между ними непреодолимой стеной.

Талли стояла чуть поодаль, ссутулившись так, будто хотела стать меньше и незаметнее. Её пальцы судорожно сжимали и разжимали сбившуюся в гармошку ткань платья — она пыталась таким простым движением подавить подкатывающий к горлу горький ком. Губы её беззвучно дрожали, а плечи мелко содрогались от едва сдерживаемых рыданий, которые она изо всех сил пыталась задавить в себе. Она не смела поднять взгляд на Брайана, просто не могла. То, что произошло между ними сегодня, перевернуло всё вверх дном. Она прекрасно знала: как только воины вернутся с теми, кого назовут виновными, их отряд сразу же уйдёт, и больше она никогда его не увидит. Мелисса ни за что не позволит, особенно после того, что случилось.

«Что же мне делать? Как быть дальше? Я ведь уже направила на него лук... а что будет завтра? Прикажут убить своими руками?»

«А может, так и правда будет лучше?»— слабо, едва слышно прошептал где-то в самой глубине души надломленный внутренний голос, но сердце тут же отозвалось на это мучительной, разрывающей болью. Как она сможет снова смотреть в его глаза, зная, что уже целилась в него стрелой? А если завтра... если завтра ей действительно прикажут его убить? Сможет ли она?

«У меня не будет выбора…»— эта чудовищная мысль пронеслась в голове, и от неё пальцы сами собой инстинктивно впились в ладони, сжимаясь в тугие, дрожащие кулаки. Грудь так сильно сдавило, что каждый вдох теперь давался с огромным трудом — казалось, невидимые железные тиски сжали рёбра, не давая вздохнуть полной грудью. Сердце колотилось где-то в горле неровно и болезненно. Она украдкой, против своей воли, то и дело бросала короткие, обжигающие взгляды на Брайана. В этих взглядах читалось гораздо больше всяких слов: в них плескался липкий страх, кипел горький гнев, но больше всего там было слепой, детской растерянности и такой невыносимой боли, что хоть вой. Она изо всех сил сжимала веки, чувствуя, как предательская влага жжёт глаза изнутри, и пыталась удержать её, не давая пролиться наружу.

Бернар, стоявший рядом с ней, молча наблюдал за этой немой сценой. Его лицо оставалось непроницаемой каменной маской, но глухое, тяжёлое недовольство застыло в напряженных складках вокруг плотно сжатого рта и в глубокой