Пегов хмыкнул — короткий, хриплый звук, в котором удивление мешалось с невольным одобрением.

— Будем ставить муляжи.

— Среди настоящих. Противник не разберёт, где что, не подойдя вплотную. Подойдя, он конечно же, увидит настоящие.

— Но, потеряет время, пока разбирается.

— Именно.

— Недурно, Агриппина Ивановна, — сказал Пегов, и это «недурно» из его уст стоило больше, чем орден. — Лечу готовить свою «линию». Жду координаты.

Связь оборвалась. Впереди, в черноте орбитального пространства, проступили контуры «Паллады» — массивный, тёмно-малахитовый силуэт линкора, подсвеченный навигационными огнями и слабым голубоватым свечением ходовых двигателей. Родной корабль. Родной дом. Последний рубеж.

Шаттл вошёл в ангар, и Хромцова, ступив на палубу, физически ощутила, как корабль принял её обратно — вибрацией переборок, гулом систем, запахом переработанного воздуха и разогретого металла. Всё знакомое. Всё на своих местах. Мостик как всегда встретил её негромким перестуком клавиш, приглушёнными голосами операторов, ровным мерцанием тактических экранов.

Капитан Забелин неотступно находился у центрального терминала. Как обычно — собранный, точный, с тем особым выражением лица, которое появлялось у него в кризисные минуты: не тревога, не напряжение, а сосредоточенность часовщика, работающего с механизмом, где каждая шестерёнка на счету.

— Все корабли дивизии уже на орбите, — доложил он без предисловий. — Штурмовые группы приняты. Балтийский флот тоже готов.

— Становимся в две «линии», Алексей Петрович, — Хромцова опустилась в командное кресло, и его привычная тяжесть показалась ей сейчас чем-то вроде рукопожатия. — «Полтава» ведёт авангард. Мы — во второй. Правый фланг — верфи. Всё вокруг превращаем в минное поле. Координаты сейчас дам.

Забелин кивнул и повернулся к тактическому столу. Его пальцы уже бежали по сенсорам, раскладывая ордер, рассчитывая интервалы, распределяя корабли по секторам. Хромцова не вмешивалась — капитан знал своё дело, и его расчёты были безупречны.

Она включила общий канал дивизии:

— Всем кораблям: Ремонтным и техническим бригадам — демонтировать и вытащить из кладовых всё, что можно взять без ущерба для боеготовности. Пустые ёмкости, теплообменники, навесные панели — всё, что похоже, на мины. Лёгкие крейсера начинают рассев мусора по координатам «Паллады». Реактивные мины — распределить равномерно среди муляжей, в спящем режиме. Работать в открытом канале. Демонстративно.

— Демонстративно? — переспросил один из операторов.

— Именно так. Пусть противник видит, что мы никуда не уходим.

И закипела работа — та особая, лихорадочная, но дисциплинированная работа, которая отличает обречённых людей от сдавшихся. Корабли эскадры сбрасывали всё лишнее, как раненый зверь, готовящийся к последней схватке, сбрасывает вес. Лёгкие крейсера мотались по координатам, выбрасывая из грузовых шлюзов цилиндры опустошённых баков, кубы списанных теплообменников, листы обшивки, сдёрнутые с повреждённых участков. Среди этого хлама, неотличимые от него на сканерах, дрейфовали тридцать шесть реактивных мин в спящем режиме — тридцать шесть настоящих смертей, спрятанных в облаке обмана. Этого было критически мало для таких пространств, но во-первых, большего не имелось, упор был сделан на то, что враг сюда не сунется, пока не проверит чисто или нет. А это драгоценное время.

Хромцова следила за процессом через тактический экран. Облако росло — бесформенное, рваное, простирающееся на тысячи километров. Настоящее минное заграждение никогда не бывает ровным, и это рукотворное месиво выглядело достаточно убедительно, чтобы заставить осторожного адмирала задуматься.

Параллельно выстраивались оборонительные «линии». «Полтава» вела авангард — корабли Балтийского космофлота занимали свои позиции, растянувшись в тонкий слой, что даже не перекрывали щиты друг друга, формируя единый энергетический барьер. Настолько наших кораблей было мало. За ними, в глубине, разворачивалась 5-я «ударная» — вторая «линия», с «Палладой» в центре, более плотным порядком. Справа, как рукотворный утёс, громоздились останки орбитальных верфей — исковерканные фермы, оплавленные корпуса доков, безжизненные модули. Непроходимый лабиринт для любого крупного корабля.

Забелин оторвался от расчётов:

— Рассев завершён. Двести сорок один объект. Построение — закончено.

Хромцова кивнула. Всё, что можно было сделать, она сделала. Вице-адмирал посмотрела на тактическую карту: зелёные точки их кораблей — две неровных полосы, прижатые к верфям и окруженные облаком муляжей. Позиция, которую нельзя было назвать выгодной. Но позиция, на которой можно было стоять.

А вдалеке — приближающиеся красные маркеры. Много красных маркеров. Три группы, расходившиеся веером, чтобы охватить планету, теперь замедлились. Хромцова увидела это раньше, чем Забелин озвучил:

— Госпожа вице-адмирал. Фиксирую изменение курса османского флота. Крылья замедляются. Корабли… перегруппировываются.

Агриппина Ивановна прищурилась, глядя на карту Три серпа, ещё недавно расходившихся в стороны, начали стягиваться обратно, собираясь в единую массу. Бозкурт понял. Увидел на своих сканерах, что русские не бегут от планеты к «вратам», не набирают ход, не формируют походный ордер. Вместо этого они встали. Заминировали сектор и построились, понимая, что бежать не выход.

Соответственно охват планеты потерял всякий смысл. Зачем расставлять сеть, если рыба не пытается уйти?

— Они снова собираются вместе, — подтвердил капитан Забелин. — Все три группы сходятся в единый ордер. Курс — прямиком на нашу позицию.

Почти полтораста боевых кораблей, идущих единой стеной. Хромцова смотрела на это медленное, неумолимое движение красных точек и думала о том, что есть своя мрачная красота в том, как сейчас надвигается тотально превосходящий их числом противник, — красота ледника, сползающего с горы. Не быстро. Не торопясь. Но неостановимо.

Входящий вызов прорезал тишину мостика — сигнал с чужим шифрованием.

— Запрос на видеоконференцию, — доложил оператор связи. — Идентификация: линкор «Султан Баязид».

Хромцова не удивилась. Адмирал-паша Бозкурт был из тех, которые разговаривают с противником перед боем — старая османская традиция, уходящая корнями в эпоху, когда капитаны обменивались оскорблениями через рупоры. Ненависть, облечённая в форму любезности.

Она одёрнула мундир. Провела ладонью по волосам. Последние двое суток были те ещё: провалившиеся переговоры, самовольство робота, авантюра Пегова, гибель курсантов — всё это было написано на её лице: тени под глазами, потрескавшиеся губы, резче обозначившиеся скулы. Она знала, как выглядит. И знала, что Бозкурт увидит именно это — измотанного, загнанного в угол противника. Что ж, пусть видит. Пусть недооценивает.

— Вывести на главный экран.

Панель вспыхнула, и весь мостик «Паллады» увидел лицо османского адмирала-паши. С марта, с их последней встречи в системе «Тарс», он изменился. Ясин Бозкурт поседел полностью — борода, волосы, даже брови стали белыми, как будто пять прошедших месяцев обошлись ему в десятилетия. Лицо высохло, натянулось на скулах, покрылось новыми морщинами. Но глаза — глаза остались прежними, и от этих глаз Хромцовой стало не по себе. Тёмные, глубоко посаженные, с хищным блеском из-под тяжёлых век — глаза степного коршуна, который может часами кружить над добычей, не чувствуя усталости.

— Ханым Хромцова, — голос Ясина