На этот раз все встретили вертолеты без суеты. Посты остались на местах, стволы смотрели по склонам. Ми-8 сел метрах в пятидесяти от нашего подбитого, подняв облако холодной пыли. Из него высыпали техники, двое бойцов прикрытия и офицер в замызганном бушлате. Техники сразу потащили к Егорычу ящик с запчастями, длинный свёрток и инструмент. Егорыч встретил их нервно и недовольно. Даже с моей позицчии было слышно как он ругался.

— Вы ещё к обеду бы прилетели! — орал он, хватая ящик. — Тут, между прочим, не парк культуры!

— Сам машину сломал в этой жопе, так что не звизди ради бога! — огрызнулся один из техников.

— Это мне духи сломали, умник!

— Вот на духов и ори!

Они ругались, но работали быстро. Через минуту вокруг хвостовой балки уже лежали инструменты, снятая панель, грязные тряпки и какие-то железки. Один техник залез почти по пояс в открытый люк, второй подсвечивал фонарём. Егорыч стоял рядом и давал ценные указания. Через несколько минут он достал техников так, что его пару раз просто послали матом, а потом и вовсе отодвинули плечом.

Я сидел за своим камнем и смотрел на это как через мутное стекло. От усталости всё казалось немного нереальным. Люди ходят, ругаются, чинят вертолёт, «Крокодилы» кружат сверху, а я сижу среди камней с перебинтованной грудью и думаю только о том, как бы вдохнуть так, чтобы не хотелось материться.

Равиль присел рядом.

— Держишься?

— Держусь.

— По лицу не видно. — Он вздохнул — Ладно скоро уже нас увезут отсюда. У тебя какой размер ноги?

— Сорок третий — Ответил я удивленно — А что?

Он усмехнулся, ничего не ответил, просто вдруг поднялся и отошёл к мешку, что вчера притащили бойцы из-за гребня и который всю ночь лежал у подбитого вертолета. Через минуту он вернулся ко мне с каким-то узлом.

— На, — сказал он и бросил его мне на колени. — Вроде твой размер.

Я машинально развернул. Сверху лежала разгрузка — выцветшая, но крепкая, с кучей подсумков под магазины и гранаты. Под ней — пара серых кроссовок «Адидас». Не новых. Совсем не новых. Подошва уже потертая, шнурки разные, на одном носке даже засохшее бурое пятно, которое я предпочёл не разглядывать. Я поднял глаза.

— Это что?

— Подарок от коллектива, — невозмутимо сказал Равиль. — Твоя доля трофеев.

— Очень щедро, — сказал я, кривясь и двумя пальцами поднимая кроссовок. — Особенно обувь. Прямо мечта.

Равиль усмехнулся.

— Не морщись. Да, снято с духов. И разгрузка, и тапки. Отстираешь на базе.

— Спасибо, успокоил.

— В Асадобаде, Серёга, тебе нормальную обувь никто не выдаст и на базаре её не купить. Здесь не Кабул. На складе только сапоги, ботинки, кирза одна, да и то вечно не по размеру. Про выход в город я тебе тоже уже говорил. А в горы в сапогах или ботинках лазить летом — это проклясть всё на свете уже через час.

Я посмотрел на свои ещё почти новые прыжковые ботинки.

— Зимой в них вроде нормально.

— Зимой — да. Пока снег, пока холодно, ещё терпимо. А вот когда жарить начнёт, ты в них сдохнешь. Нога мокрая, они тяжёлые, дубовые, скользят на осыпи, по камням. Все старики в горы в трофейной обуви ходят. Кто в кроссовках, кто в кедах, кто вообще в каких-то пакистанских тапках. Лишь бы лёгкое и цепкое.

Он взял у меня один кроссовок, постучал подошвой о камень.

— Видишь? Мягкая. На камне держит лучше. И оба тапка весят как полсапога.

— А если развалятся?

— Значит, новые с другого духа снимешь, — спокойно сказал Равиль.

Я невольно хмыкнул.

— Отличная система снабжения.

— Лучшая из доступных.

Он кивнул на разгрузку.

— А это вообще вещь. Лифчик. Китайский Чи-Ком. Ты не смотри что у него бобышки деревянные, зато они расстегиваются бесшумно. Подсумки удобные, всё под рукой. Магазины, гранаты, сигналы, ИПП. Наши штатные подсумки по сравнению с ним — полное говно. К тому же мы броники с собой в горы обычно не берем, а это дополнительная защита, магазины на груди расположены. Я себе такую ещё летом взял. А эту вчера один бородатый щедрый человек нам подарил вместе с миномётом.

Я снова посмотрел на разгрузку. Ткань потёртая, но действительно добротная.

— И что, мне теперь в трофеях ходить?

— А ты думал, тебе тут парадку выдадут? — Равиль сел рядом. — Слушай, молодой. Здесь если вещь работает — всем плевать, откуда она. Трофейный нож, трофейный фонарь, трофейная обувь или спальник, китайская разгрузка, афганский шерстяной платок — всё идёт в дело. Красота здесь в другом измеряется. Вернулся живой — уже красавец. На построения конечно лучше кроссовки не надевать, а так, по базе ходить и на выходы — самое то.

Я покрутил кроссовок в руках.

— Ладно. Спасибо.

— Не за что. Ты Саню вытащил и нас хорошо прикрыл. Пацаны запомнили. Это тебе, считай, авансом за нормальную службу.

Он уже хотел подняться, но остановился и добавил:

— И ещё. Если кто из стариков увидит на тебе это — лишних вопросов не будет. Поймут, что ты не просто с автобуса слез.

Я посмотрел на него внимательнее.

— То есть это не только обувь?

— Конечно не только обувь, — усмехнулся Равиль. — Это пропуск в нормальную жизнь на базе, дурак.

С этими словами он ушёл помогать грузить трофейный ДШК. Я ещё пару секунд сидел, глядя на китайскую разгрузку. Потом аккуратно свернул её и вместе с кроссовками засунул в вещмешок. Странное было ощущение. Будто за одну ночь мне выдали не просто чужие обноски, а какой-то первый, очень кривой, но всё же билет в эту новую жизнь.

У хвоста вертолёта тем временем уже кипела работа. Егорыч ругался, техники лезли в открытую панель, что-то стучали, подтягивали, меняли. Через полчаса дали пробный запуск.

Двигатели взвыли, лопасти пошли по кругу. Все пригнулись, внимательно следя за хвостовой балкой. Машина дрожала, но держалась.

— Нормально! — наконец заорал Егорыч. — Жить будет!

Началась эвакуация. Трофейный ДШК, автоматы, миномёт, короба, мешки — всё быстро грузили в оба борта. Я поднял свой ПКМ, скривившись от боли, собираясь тащить его к вертолёту, но