— Давай сюда, это моя игрушка.

Я посмотрел на пулемёт. За прошлый день и ночь я к нему как-то даже привык. Глупость, конечно, но после всего, что случилось, отдавать его было жалко.

— Забирайте, — сказал я и передал ПКМ.

— Жалко расставаться? — хмыкнул он.

— Есть немного.

— Ничего. Ещё наиграешься. Тут таких игрушек хоть жопой ешь. Броню тоже снимай, такая полезная вещь в хозяйстве пригодится. Я теперь без него за бортовой пулемет точно не встану.

Он забрал ПКМ, всё выданное мне до этого имущество, бегло проверил и пошёл к борту. А чуть в стороне уже спорили Морозов и капитан.

— В госпиталь Серёгина надо.

— Да какой госпиталь? Он ночь высидел, не отключился.

— Рёбра у него.

— Санчасть базы справится. Если врач скажет — потом отправим.

Меня подозвали.

— Серёгин, — сказал капитан. — Сам как?

— Хреново, товарищ капитан.

Морозов аж брови поднял.

— Во, уже прогресс. Учится говорить правду.

— Но жить буду, — добавил я.

Капитан кивнул.

— Значит, летишь с нами на базу. Там в санчасть сразу. Госпиталь пока отменяется.

— Есть.

Погрузка закончилась быстро. Я забрался в салон уже без пулемёта, с перебинтованной грудью, с китайской разгрузкой и трофейными кроссовками в вещмешке. Напротив, сел Морозов, мрачный как грозовая туча. Рядом у двери устроился Равиль. Капитан и второй офицер, прибывший вчера с подкреплением для охраны подбитого вертолета загрузились в другой борт.

В этот раз никакого интереса к полёту у меня уже не было. Ни посмотреть вниз, ни понять, куда летим. Хотелось только одного — чтобы это всё поскорее закончилось. Каждая вибрация отдавалась в грудной клетке болью. Вчера мне так хреново не было. Я даже бегал и прыгал, а сейчас совсем расклеялся. Машину трясло, лопасти били по воздуху, корпус подрагивал, а у меня на каждом таком рывке внутри будто кто-то ножом шевелил между рёбер.

Я попробовал устроиться удобнее, но Ми-8 и слово «удобнее» вообще разные вещи. Лавка жёсткая, рядом сидят обвешанные оружием и снаряжением парни, ящики и всякое стреляющее железо под ногами. Такое впечатление, что в Советской армии вообще все летательные аппараты делают специально, чтобы пассажиры не расслаблялись и не забывали, что они военные и должны нести все тяготы и лишения армейской службы. Тот же Ил взять, там тоже «всё для людей».

Равиль наклонился ко мне, прокричал прямо в ухо:

— Терпи! Недолго осталось!

Я кивнул. Что отвечать? Терпеть — это как раз было единственное, что от меня сейчас требовалось.

За круглым иллюминатором проплывали серые, холодные склоны. Кунар тянулся внизу тонкой мутной лентой. Где-то в стороне шли «Крокодилы», временами мелькая за стеклом короткими чёрными тенями. Вроде всё красиво, наверное, если смотреть свежей головой. А у меня картинка то расплывалась, то собиралась снова. Несколько раз я вообще ловил себя на том, что проваливаюсь в какую-то вязкую дрему на секунду-другую, а потом просыпаюсь от боли, когда вертолёт очередной раз тряхнёт.

Полёт длился совсем не долго, буквально минут пятнадцать, но мне показалось — полжизни. Когда наконец машина начала снижаться, я сначала даже не понял. Просто шум моторов изменился, салон качнуло, лица вокруг чуть оживились.

— Прилетели, — бросил Равиль.

Я повернулся к иллюминатору и увидел базу. Вчера я её тоже видел сверху, но тогда она тонула в дыму и пыли, поднятой разрывами мин, а я был весь на нервах. Сейчас же база лежала передо мной как на ладони и ничего не мешало её как следует рассмотреть.

Первое впечатление — пыль и камень. Просто кусок выжженной земли, зажатой между двумя реками и горами, обнесённый несколькими линиями колючки и каменными стенками. По периметру — мешки с песком, огневые точки, окопы, какие-то укрытия. Внутри — россыпь низких строений: модули, палатки, кунги, сараи из фанеры и жести, несколько БМП в капонирах, артиллерийские и зенитные позиции, груды ящиков, бочки. Всё пыльное, серо-жёлтое, словно базу не строили, а просто накидали как попало в кучу того, что под руку попалось.

И люди. Много людей. Кто-то бежал к нашей площадке, кто-то рыл землю как крот, кто-то стоял у окопов с автоматами. Всё двигалось и жило.

Ми-8 сел жёстко, хлопнув шасси о грунт. Пыль поднялась такой стеной, что в иллюминаторе ничего не стало видно. В салон тут же ворвался ледяной ветер вперемешку с песком и керосиновой гарью.

— Выгружаемся! Быстро! — гаркнул кто-то.

Все зашевелились сразу. Трофеи, ящики, оружие, мешки — всё пошло наружу сплошным потоком. Я тоже попытался помочь, но, когда встал на ноги, понял, что зря переоценил свои силы. В груди кольнуло. Я схватился рукой за борт и зашипел сквозь зубы.

— Серёгин, не мешайся под ногами. На выход! — Рядом уже оказался Морозов. — За мной.

Старлей выпрыгнул из вертолета, а я спустился на землю с помощью стоящего рядом бойца и совсем не красиво. Вначале сел на пол вертолета, свесив ноги через люк, а потом сполз вниз. Можно было конечно и прыгнуть как Морозов, но боюсь, что это доставило бы мне непередаваемые ощущения.

На площадке уже стояла группа офицеров — коренастый майор в расстегнутом бушлате и вязаной шапке, и два капитана — один мне не знакомый, одетый по-уставному, а второй тот самый, бойцы которого штурмовали склон. С автоматом на плече, в разгрузке и такой же грязный, как все прилетевшие. Его вертолет приземлился раньше нашего. Майор тут явно был главным, не только по званию, но и по должности.

Морозов пригибаясь подбежал к офицерам, козырнул. Я пошел за ним следом и остановился за спиной старшего лейтенанта.

Майор слушал доклад капитана командовавшего группой без лишних эмоций, лишь изредка кивал.

— … вертолёт восстановлен, трофеи доставлены, потери группы — один тяжело раненый — сержант Гаврилов, эвакуирован вчера, и младший сержант Серёгин — заброневая травма грудной клетки, контузия…

Майор перевёл взгляд на меня, когда я замер по стойке смирно за спиной Морозова. Секунду посмотрел, потом перевел взгляд на старлея.

— Это Серёгин?

— Так точно. Работал на бортовом пулемёте, подавил расчет ДШК, прикрывал группу при высадке, получил ранение, но из боя не вышел. Дважды спас сержанта Гаврилова во время боя, оказывал ему медицинскую помощь.

Майор снова посмотрел на меня. Я молча вытянулся, насколько позволяла грудь. Весь грязный, бледный, рукава бушлата в Саненой крови, красавиц, одним словом. Майор кивнул.

— Молодец Серёгин. Достойно